germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

боярышня Параскева (1319. Владимир-на-Клязьме)

…три дня хлестал беспрерывно дождь. Вода в быстротечной Клязьме намыла красной прибрежной глины, побурела от нее, будто от крови, и до того поднялась, что, как в весеннее половодье, подтопила заливные луга. Нескошенной гнила на корню трава. Ветер в те три дня был так силен и порывист, что валил вековые деревья, где снял, где порушил крыши у изб, а где и сами избы раскатал по бревну, в садах оббил груши да яблоки, на полях уложил пошедшие было в колос хлеба… Одно слово - беда.
Да татары еще, что покуда мирно стояли у стен, под дождем-то, видать, приуныли, затосковали - нет-нет да стали в город забегать безобразничать. Неумытую да нечесаную холопку со двора и то боязно выпустить - того и гляди, уведут ненароком, не говоря уже про скотину: то телка сведут у какого хозяина, то лошадку в котел порубят. На то им и имя - поганые. А пожаловаться-то на них некому. Ихний темник, ханский посол Байдера, сидит у Юрия (Данилыча, князя московского. – germiones_muzh.) в княжьем тереме. Чего сидит? Кажется, справил дело, вокняжил Узбекова наместника на русском столе (- во Владимире – это формально заглавное княжество, хотя уже и захолустный град. – germiones_muzh.), так и ступай себе с Богом! Нет же, будто ждет чего, выжидает. Не к добру то, ох не к добру!.. Кабы не миновать разора Владимиру…
Ныне первое солнце с утра проглянуло из-за туч и снова, словно убоявшись того, что увидело, за тучи упряталось. Но уж тучи не те - лишь мелкий, ровно пыль водяная, остатний дождичек, как через сито сочится с небес, будто заглаживает то, что натворил намедни. Глухо и тускло в городе. Сидят, сторожась, по домам владимирцы, собак - и тех не слыхать, точно вымерли. Лишь какая отчаянная девка, подоткнув повыше юбки, чтоб не забрызгать грязью, пробежит по двору, шлепая босыми ногами по лужам, да конный вдруг проскачет по улице, хлюпая черной жижей…
Хоть и тихо, но неспокойно в славном городе Володимире.
Софрон Игнатьич Смолич обмял руками белую, будто воздушную, как пенная шапка на молоке, бородищу, широкой лопатиной прикрывавшую грудь. Обмял, пригладил, и не успел рук опустить, как борода, словно живая, сама расправилась на груди ровным окладом. Третий день глядел на бороду боярина Александр (Михайлович, княжич тверской. – germiones_muzh.) и не уставал дивиться: экая знатная бородища! Такая-то борода не у каждого вырастет, хоть сто лет проживи!
Всяк волосок в ней лежал укладисто, вроде бы вместе с иными, но будто бы и отдельно - сам по себе, точно пригнанный мелким костяным гребнем на исстари отведенное ему место, каждая прядка в той бороде важна сама по себе, но не топорщится в сторону, как ей заблагорассудится, а совместно с другими идет, единой волной ниспадая на грудь, завершаясь мягким и плавным выгибом, чисто речная вода тихо бьется о берег в безветренный день…
Смотрел, смотрел Александр на ту бороду, да и сморило его, а во сне представилось, что то, отнюдь нет, не боярская борода, а борода самого Господа Бога, когда бы и он состарился. А прядки в той бороде Господней вовсе не прядки, но разноплеменные, разноязыкие народы, что, нисходя от Божеских уст, покоятся у Него на груди в благоденствии, каждый сам по себе, но и вместе с другими, не топорщась гордынею в стороны и ни в чем не мешая друг другу; а всяк волосок в прядках той бороды - человек, и он средь других человеков покоен и равен, ни от кого, ни от ближних, ни от дальних не ведает притеснений и злобы, лишь Бог над ним властен: хочет - сомнет ручищей, хочет - пригладит, а хочет - так и вырвет с корнем. Однако ж кто свою-то бороду станет рвать почем зря? Чай, и по одному волоску-то больно, не говоря уж что прядями - как мы-то губим друг друга?!
- Али ты спишь, Александр Михалыч? - донесся до Александра издалека густой голос боярина Смолича. Княжич поднял с рук затяжелевшую от мгновенного сна голову, встрепенулся, как воробей в мелкой лужице, вспомнив, какая нелепость причудилась, перекрестил лоб на божницу и только затем уж смущенно улыбнулся хозяину.
- И то, Софрон Игнатьич, видать, уснул!
Параскева, пресмешливая и препрелестная боярышня, пятнадцатилетняя дочка Смолича, прыснула в кулачки, прижав их к нежным, атласным, как бок у ягоды вишни, щекам, румяным и без румян.
- Экая ты, Параскева, смешливая! - укорил ее отец, впрочем, вовсе без строгости. - А тебе, ить, взамуж идить пора!..
- Так что ж, батюшка, взамуж - чать, не на одни только слезы! - бойко ответила девушка. Она улыбнулась с тем лукавством, присущим женщинам взрослым и опытным, за каким у тех женщин, взрослых и опытных, может скрываться все что угодно, от презрения до ненависти, но в лукавстве юной девушки есть лишь одно желание лукавое: скорее понравиться, потому то лукавство не то что простительно, но всегда-то прозрачно и мило.
Она улыбалась, и все округ улыбались, глядя на нее.
- Только ведь сам знаешь, батюшка, - добавила она, осмелев, - не за кого и взамуж-то идти у нас во Владимире!
И так взглянула на Александра, что хоть сейчас веди ее под венец. И Александр от того взгляда тотчас запунцовел высокими скулами.
- От - шустрая девка, прямо беда! - радостно сокрушился Софрон Игнатьич.
Но матушка ее, боярыня Евдокия Степановна, не поднимая глаз от стола, тихо и строго произнесла:
- Ты, Параскева, языком-то зря не мели, думай, что говоришь, а то запру в светелку-то от людей!
И Параскева враз осеклась, потупила скромно глазки.
- Иди-тко вон лучше князя проводи почивать, а то уморили мы его своей бестолковостью, - сказал боярин.
- Что ты! Что ты, Софрон Игнатьич! - воспротивился Александр, точно ему предложили в проруби искупаться. - Куда - почивать? Белый день на дворе. Это все дождик дрему наводит.
- Да уж, - вздохнул в ответ Софрон Игнатьич, - такая мокрида…
- Лучше уж так посидим, - вздохнул и Александр.
Ох! Как тяжко во всем поперек сердца-то говорить, а особо когда сердце-то любовью горит! Если чего и хотелось сейчас Александру, так лишь того, чтобы хоть на минуту остаться наедине с Параскевой…
Как то случилось с ним, Александр и сам не заметил. В первый-то вечер лишь мельком увидел ее и вроде бы значения ей не придал - ну, боярская дочка, ну, прелестна, так что ему проку в том? Ан наутро проснулся с мыслью о ней, будто околдовала, а ныне и вовсе сидит блажен от малого ее тайного взгляда, о Юрии и вовсе думать забыл (- а приехал договариваться с ним, с ворогом, от старшего брата – тверского князя Димитрия Грозные Очи. – germiones_muzh.), будто и нету его на свете, а грезит-то лишь о том, как вечером пойдет провожать она его в спальню, и, может быть, ныне он урвет ее поцелуй…
Да что и было-то промеж ними? Ей-богу, сам на себя дивится Александр. Два раза, светя огнем, провожала она его почивать, и оба-то раза на что и отчаялся, так лишь на то, чтоб на миг задержать ее тонкую руку в своей, услышал, как нежно бьется жилка у нее на запястье, ан, кажется, и нет, и не надо другого-то счастья! Ах, кабы так-то! Но губы-то, губы-то Параскевины дышат жарко, запальчиво, точно огнем, да не жгут, не целуют, а лишь опаляют дыханием… Параскева!
- Параскева! Чертова девка! Искать тебя, что ли? - кричали снизу.
Легкая, жаркая, как огонь, она убегала, оставляя его впотьмах...
(- ее растерзают татары при разореньи Владимира. Скоро. - Этот молодой идиот Александр постесняется сразу просить ее руки у отца-боярина - «несолидно» - и отложит дело на другой раз... Не откладывайте жизни, ни своей, ни чужой. Берегите друг друга. - germiones_muzh.)

АНДРЕЙ КОСЁНКИН «ДОЛГИЕ СЛЁЗЫ. ДМИТРИЙ ГРОЗНЫЕ ОЧИ»
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments