germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ДЖУЛИАН БАРНС

БЕЗМОЛВИЕ

по крайней мере одно чувство во мне нарастает с каждым проходящим годом — томительное желание увидеть журавлей. В это время года я стою на вершине холма и вглядываюсь в небо. Сегодня они не появились. Только дикие гуси. Гуси были бы прекрасны, если бы не существовали журавли.
Молодой человек из газеты помог мне скоротать время. Мы говорили о Гомере, мы говорили о джазе. Он не знал, что моя музыка была использована в «Певце джаза» (- первый настоящий звуковой фильм, 1927. – germiones_muzh.). По временам невежество молодых меня возбуждает. Такое невежество сродни безмолвию.
Хитро, только через два часа, он спросил о новых сочинениях. Я улыбнулся. Он спросил про Восьмую симфонию. Я сравнил музыку с крыльями бабочки. Он сказал, что критики жалуются, будто я «исписался». Я улыбнулся. Он сказал, что некоторые — разумеется, не он! — обвинили меня в пренебрежении моим долгом — как-никак, я получаю пенсию от государства. Он спросил, когда именно будет завершена моя новая симфония. Я не улыбнулся.
— Это вы мешаете мне ее завершить, — ответил я и позвонил, чтобы его выпроводили.
Мне хотелось сказать ему, что я, когда еще был молодым композитором, написал вещицу для двух кларнетов и двух фаготов. Предел оптимизма с моей стороны, поскольку в стране тогда было только двое фаготистов, и один из них страдал чахоткой.
Молодые выбираются наверх. Мои естественные враги! Ты готов символизировать для них отца, а они чихать хотели. Быть может, и не без основания.
Само собой разумеется, что художника не понимают. Это нормально, а через какой-то срок становится привычным. Я только повторяю и настаиваю: не понимайте меня правильно.
Письмо от К. из Парижа. Он беспокоится из-за указаний темпов. Ему необходимо мое подтверждение. Ему необходимо указать метронимическое обозначение темпа для Allegro. Он хочет знать, относится ли doppo piu lento у буквы «К», во второй части только к трем тактам. Я отвечаю: маэстро К., я не хочу мешать вашим истолкованиям. В конце-то концов — извините, если я кажусь слишком самоуверенным, — но правду можно выразить более, чем одним способом.
Помню мой разговор с Н. о Бетховене. По мнению Н., когда колеса времени сделают следующий оборот, лучшие симфонии Моцарта все так же будут тут, тогда как симфонии Бетховена останутся валяться на обочине позади. Типично для наших расхождений. Я не питаю таких чувств к Н., как к Бузони и Стенхаммару.
Мне сообщили, что мистер Стравинский невысокого мнения о моей технике. Я считаю это величайшим комплиментом из всех, какие я получал за свою жизнь! Мистер Стравинский принадлежит к тем композиторам, которые мечутся между Бахом и новейшими модернистскими модами. Но технике в музыке не учатся в школах с черными досками и мольбертами. Вот тут мистер И.С, бесспорно, первый ученик в классе. Но если сравнивать мои симфонии с его мертворожденными претенциозными поделками…
Французский критик, тщась облить презрением мою Третью симфонию, процитировал Гуно: «Только Бог творит в до мажоре». Вот именно. Как-то Малер и я обсуждали сочинение музыки. По его мнению, симфония должна быть подобна вселенной и включать в себя все. Я ответил, что суть симфонии — форма; строгость стиля и глубокая логика — вот что создает внутреннюю связь между темами.
Когда музыка — литература, это плохая литература. Музыка начинается там, где иссякают слова. Что возникает, когда иссякает музыка? Безмолвие. Все другие виды искусства устремлены к обретению свойств музыки. К чему устремлена музыка? К безмолвию. Если так, то я добился успеха. Теперь я не менее знаменит моим долгим безмолвием, чем прежде моей музыкой.
Конечно, я все еще могу сочинять пустячки. Интермеццо на день рождения новой жене кузена С, чья педализация вовсе не так безупречна, как она воображает. Я могу откликнуться на призыв государства, на прошения десятка деревень, у которых есть флаг, чтобы вывешивать. Но это только притворство. Мой путь почти завершен. Даже мои враги, не терпящие моей музыки, признают, что в ней есть логика. Логика музыки со временем приводит к безмолвию.
А. обладает силой характера, которой не достает мне. Не напрасно она дочь генерала. Другие видят меня знаменитостью с супругой и пятью дочерями. Петух на заборе. Они говорят, что А. принесла себя в жертву на алтаре моей жизни. Однако я ведь принес свою жизнь в жертву на алтаре моего искусства. Я очень хороший композитор, но как человек… хм-м-м, это совсем другое дело. Тем не менее я любил ее, и мы знавали некоторое счастье. Когда я познакомился с ней, для меня она была йозеффсонской русалкой со своим рыцарем среди фиалок. Хуже стало только потом. Дали о себе знать демоны. Моя сестра в психиатрической больнице. Алкоголь. Невроз. Меланхолия.
Подбодрись! Смерть уже за углом.
Отто Андерссон составил мое генеалогическое древо до того подробно, что я просто заболеваю.
Некоторые считают меня тираном, потому что моим пяти дочерям всегда запрещалось петь дома или играть на каких-либо музыкальных инструментах. Никаких веселых повизгиваний непослушной скрипки, ни взволнованной флейты, которой не хватает воздуха. Как! Никакой музыки в собственном доме великого композитора! Но А. понимает. Она понимает, что музыка должна приходить из безмолвия. Приходить из него и в него возвращаться.
Сама А. тоже оперирует безмолвием. Меня — Бог свидетель — можно за многое упрекнуть. Я никогда не представлялся мужем, каких хвалят с церковных кафедр. После Готенберга она написала мне письмо, которое будет со мной, пока не наступит rigor mortis (трупное окоченение. – germiones_muzh.). Но в обычные дни она удерживается от упреков. И в отличие от всех прочих не спрашивает, когда будет закончена моя Восьмая. Она просто хлопочет вокруг меня. По ночам я сочиняю. Нет, по ночам я сижу за своим письменным столом с бутылкой виски и пытаюсь работать. Потом я просыпаюсь — голова на партитуре, рука сжимает воздух. А. забрала виски, пока я спал. Мы об этом не говорим.
Алкоголь, который я однажды отвергнул, теперь мой самый верный товарищ. И самый понимающий.
Я ухожу один пообедать в одиночестве и поразмыслить о смертности. Или я иду в «Кэмп», «Сосьете чусет», «Кёниг» обсудить эту тему с другими. Странность того, что Человек lebt nur einmal (живет один раз. – germiones_muzh.). В «Кэмпе» я присоединяюсь к сидящим за лимонным столом. За ним разрешено — и даже обязательно — говорить о смерти. А. не одобряет.
У китайцев лимон — символ смерти. Стихи Анны Марии Ленгрен — «Погребенный с лимоном в руке». Вот именно. А. пытается запретить это, ссылаясь на морбидность (- не хотел уточнять. Всё вам переводи… - Ну, болезненность. – germiones_muzh.). Но кому разрешена морбидность, как не трупу?
Сегодня я слышал журавлей, но не видел их. Тучи висели слишком низко. Но пока я стоял на этом холме, сверху до меня донеслись их полногласные трубные клики, которые они издают, летя на юг навстречу лету. Невидимые, они были даже еще более прекрасными, еще более таинственными. Они заново учат меня звучаниям. Их музыка, моя музыка, музыка… Вот что это. Стоишь на холме и за тучами слышишь звуки, которые пронзают сердце. Музыка — даже моя музыка — всегда устремляется на юг невидимо.
Теперь, когда друзья меня покидают, я уже больше не могу решить, из-за чего — моего ли успеха, моего ли провала. Такова старость.
Может быть, я и трудный человек, но вовсе не настолько трудный. Всю мою жизнь, когда я пропадал, они знали, где меня отыскать — в лучшем ресторане, где подают устриц и шампанское.
Когда я посетил Соединенные Штаты, они там очень удивились, что на протяжении моей жизни я ни разу не брился. И реагировали так, будто я был какой-то аристократ. Но я не аристократ, и даже им не притворялся. Я просто тот, кто решил не тратить свое время попусту на то, чтобы бриться самому. Пусть это делают за меня другие.
Нет, неправда. Я трудный человек, как и мой отец, как и мой дед. И в моем случае это усугубляется тем, что я художник. И еще усугубляется моей самой верной и самой всепонимающей спутницей. Редки дни, когда я могу вписать ноту sine alc (без алкоголя. – germiones_muzh.). Трудно писать музыку, когда у тебя дрожат руки. И трудно дирижировать. Во многих отношениях жизнь А. со мной превратилась в мученичество. Я это признаю.
В Готенберге я исчез перед концертом. И меня не удалось найти в обычных местах. От нервов А. остались только клочья. Тем не менее она отправилась в концертный зал, молясь о спасении. К ее изумлению, я появился в назначенную минуту, поклонился, поднял палочку. Несколько тактов увертюры, рассказала она мне, и я остановился, будто это была репетиция. Публика недоумевала, оркестр тоже. Затем еще такт, и я вернулся к началу. Дальше же, заверила она меня, разразился хаос. Публика неистовствовала, последовавшие газетные статьи были почтительны. Но я верю А. После концерта, стоя среди друзей, я вытащил из кармана бутылку виски и разбил ее о ступеньки. Ничего этого я не помню. Когда мы вернулись домой, и я тихо пил утренний кофе, она вручила мне письмо. После тридцати лет брака она написала мне в моем собственном доме. С тех пор ее слова не оставляют меня. Она сказала мне, что я безвольная никчемность и прячусь в алкоголе от всех трудностей; тот, кто воображает, будто пьянство поможет ему создать новые шедевры, тяжко ошибается. В любом случае она больше не подвергнет себя публичному унижению смотреть, как я дирижирую в состоянии опьянения.
Я не ответил ни словом: ни написанным, ни произнесенным вслух. Я попытался ответить делом. Она осталась верной своему письму и не сопровождала меня ни в Стокгольм, ни в Копенгаген, ни в Мальме. Ее письмо всегда со мной. На конверте я написал имя моей старшей дочери, пусть после моей смерти она узнает, что было сказано.
Как ужасна старость для композитора! Все происходит так быстро, как прежде, а самокритика достигает нестерпимых пропорций. Другие видят только славу, аплодисменты, официальные банкеты, пенсию от государства, преданную семью, поклонников за океанами. Они замечают, что мои ботинки и рубашки шьются для меня в Берлине. В день моего восьмидесятилетия мое лицо появилось на почтовой марке. Homo diurnalis («человек дежурный» по-латыне. Он подразумевает журналистов. – germiones_muzh.) уважает эту мишуру успеха, но я считаю homo diurnalis самой низкой формой жизни человеческой.
Я помню день, когда мой друг Тойво Куула упокоился в холодной земле. Он был ранен в голову егерями в мундирах и умер несколько недель спустя. На похоронах я думал о безмерной гибельности жребия художника. Столько трудов, таланта и мужества, а затем все кончено. Быть непонятым, а затем забытым — вот удел художника. Мой друг Лагерборг пропагандирует точку зрения Фрейда, по мнению которого художник использует искусство для преодоления невроза. Творчество — всегда компенсация неспособности художника жить полной жизнью. Ну, не более, чем развитие вагнеровского мнения. Вагнер утверждал, что искусства нам не требовалось бы, наслаждайся мы жизнью сполна. На мой взгляд, они переворачивают суть задом наперед. Разумеется, я не отрицаю, что художникам присущи многие невротичные черты. Как мог бы я, именно я, это отрицать? Разумеется, я невротик и нередко чувствую себя несчастным, но, в основном, это следствие того, что ты художник, а не причина. Когда мы целимся так высоко и настолько часто не достигаем цели, как могло бы это не привести к неврозу? Мы ведь не трамвайные кондукторы, чье дело отрывать билеты и правильно называть остановки. Ну а мой ответ Вагнеру очень прост: как может жизнь, прожитая сполна, не включать одного из благороднейших наслаждений — восприятия искусства?
Теории Фрейда игнорируют возможность того, что конфликт симфониста — постигать, а затем выражать законы сочетанием нот, которое окажется применимым для всех времен, — подвиг несколько больший, чем умереть за короля и отечество. На это-то способны многие, а сажать картофель, отрывать билеты и совершать всякие другие не менее полезные действия также способны еще многие, причем в значительно большем числе.
Вагнер! От его богов и героев у меня вот уже пятьдесят лет мурашки по коже ползают.
В Германии меня сводили послушать новую музыку. Я сказал: «Вы стряпаете многоцветные коктейли. А я прихожу с чистой холодной водой». Моя музыка — это расплавленный лед. В ее движениях вы можете уловить ее оледенелое начало, в ее звуках — ее исходное безмолвие.
Меня спрашивали, какая из чужих стран принимала мою музыку с наибольшей симпатией. Я отвечал: Англия. Эта страна лишена шовинизма. Однажды по приезде туда меня узнал иммиграционный чиновник. Я познакомился с мистером Вогеном Уильямсом; мы разговаривали по-французски — единственный наш общий язык, не считая музыки. После одного концерта я произнес речь. Я сказал, у меня тут множество друзей и, естественно, я надеюсь, что и врагов тоже. В Борнемуте консерваторский студент выразил мне свое уважение и с полным простодушием упомянул, что ему не по карману приехать в Лондон послушать мою Четвертую. Я сунул руку в карман и сказал: «Я дам вам ein Pfund Sterling».
Моя оркестровка лучше бетховенской, и мои темы лучше. Но он родился в стране вина, а я — в краях, где курятником управляет квашенное молоко. Талант вроде моего — если не сказать, гений — нельзя вскормить сладким творожком.
Во время войны архитектор Норман прислал мне посылку в форме футляра для скрипки. Это действительно был футляр для скрипки, но внутри лежала копченая баранья нога. В благодарность я сочинил «Безрассудство Фридолина» и отослал его Нордману. Я знал его увлечение пением a capella. Позднее кто-то прислал мне ящик миног. Я отозвался хоралом. И подумал про себя, что все выворочено наизнанку. Когда у художников были покровители, они писали для них музыку и, пока они продолжали писать, их кормили. Теперь мне присылают еду, и я отвечаю созданием музыки. Система менее стройная.
Когда я был молод, меня ранила критика. Теперь в меланхолическом настроении я перечитываю неприятные слова, написанные по адресу моих произведений, и чрезвычайно подбодряюсь. Я говорю моим коллегам: «Всегда помните, что в мире не найдется ни единого города, который воздвиг бы статую критику».
На моих похоронах будет сыграна медленная часть моей Четвертой. И я желаю быть погребенным с лимоном в руке, написавшей эти ноты.
Нет. А. заберет лимон из моей мертвой руки, как забирает бутылку виски из живой. Но она не отменит мое распоряжение о «симфонии хлеба из коры».
Подбодрись! Смерть уже за углом.
Моя Восьмая, только об этом они и спрашивают. Когда, маэстро, будет она завершена? Когда мы сможем ее издать? Может быть, пока только первую часть? Дирижировать вы предложите К.? (- меня терзают смутные сомненья: не Караяна ли всё время имеют в виду герой и его аффтар? - germiones_muzh.) Почему она потребовала у вас столько времени? Почему гусь перестал нести золотые яйца?
Господа, может быть, новая симфония существует, а может быть, и нет. Она потребовала у меня десять, двадцать, почти тридцать лет. Может быть, она потребует больше тридцати. Может быть, не будет ничего даже в конце тридцати лет. Может быть, она кончит в огне. Огонь, затем безмолвие. Ведь так кончается все, что ни говори. Поймите меня неправильно, но верно, господа. Я не выбираю безмолвия. Безмолвие выбирает меня.
День именин А. Она хочет, чтобы я пошел по грибы. В лесу начали появляться сморчки. Ну, это не мое форте. Однако благодаря прилежанию, таланту и мужеству я нашел единственный сморчок. Я сорвал его, и поднес к носу, и понюхал, и благоговейно положил в корзиночку А. Затем я отряхнул хвою с манжет и, исполнив свой долг, пошел домой. Позже мы играли дуэты. Sine alc.
Великое аутодафе рукописей. Я собрал их в бельевую корзину и в присутствии А. жег в камине гостиной. Через какое-то время она не выдержала и ушла. Я продолжал благое дело. По завершении я почувствовал себя спокойнее и веселее. Это был счастливый день.
Все происходит не так быстро, как прежде… Совершенно верно. Но с какой стати было нам ожидать, что заключительная часть жизни должна быть rondo allegro? Как лучше нам ее обозначить? Maestoso? Немногим выпадает такая удача. Largo? Все еще слишком величаво. Largamente е appassionto? Последняя часть может начинаться так — в моей собственной Первой такое начало. Но в жизни оно не ведет к allegro molto, когда дирижер нахлестывает оркестр, требуя все большей скорости и звучания. Нет, для заключительной части жизнь получила на подиуме пьяницу, старика, не узнающего собственную музыку, болвана, не способного отличить репетицию от концерта. Пометить ее tempo buffo? Нет, нашел. Пометь просто sostenuto (умеренно. – germiones_muzh.), и пусть решение принимает дирижер. В конце-то концов, правду можно выразить и не одним способом.
Сегодня я отправился на свою обычную утреннюю прогулку. Я стоял на холме и смотрел на север. «Птицы моей юности! — крикнул я в небо. — Птицы моей юности!» Я ждал. День был пасмурный, тучи висели низко, но против обыкновения журавли летели ниже них. Они приближались, и тут один журавль отделился от стаи и полетел прямо на меня. Я вскинул руки в приветствии, а он описал надо мной медленный круг, громко трубя, затем полетел к своему клину продолжать долгое путешествие на юг. Я смотрел, пока у меня не зарябило в глазах, я слушал, пока мои уши не перестали слышать, и не вернулось безмолвие.
Я медленно пошел к дому. В дверях я остановился и крикнул, чтобы мне принесли лимон.
Subscribe

  • люди, которые смогли вести бой (всего два примера)

    - и переломить его ход. Сражаться вопреки всему... Сколько их было в прошлом? Спартанских гоплитов и русских гренадер, раджпутов и рыцарей,…

  • (no subject)

    суфий Мауляна Кутбаддин спросил человека, называвшего сябя звездочетом: - Кто твой сосед? - Незнаю, - пожал плечами тот. - Того, кто рядом,…

  • правосудие для старой клячи

    о колоколе, установленном во времена короля Джованни во времена короля Джованни из Акри (- это было в Святой земле. Джованни - король Иоанн…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment