germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. XIII серия

...Алеша даже поперхнулся от ярости, монеты так и посыпались у него изо рта.
— Ах вы, толстобрюхие! Погодите — еще вернусь! Натоплю из вас сала и свечек понаделаю! Чтоб вас всех перекосило от пят до ушей! Погодите, еще наложу вам ершей за пазуху!
Смех и крики народа поддержали его. Хмель победы висел в воздухе, и каждый, вдыхая его, чувствовал себя свободным и счастливым. Проезжали по улицам города, залитым светом костров, длинные тени плясали по бревенчатым степам и тесовым кровлям. Выплывали и пропадали во мраке пыльные купины деревьев, наклонившиеся через дощатые заборы, журавли и долбленые корыта у них, бани и сеновалы, и сваленные у порога вязанки хвороста. Все уходило во тьму, в прошлое, как невозвратное, и смутная печаль уже томила сердце Илейки.
Подъехали к воротам и долго не могли разбудить стражу. Потом разбудили, стали пререкаться, отыскали ключи, и вот распахнулись тяжелые створки: синяя звездная даль лежала перед богатырями. На миг сжалось сердце — нет нигде отдохновения и пристанища. «В поток их! Как татей, в поток!» — вспомнились брошенные из толпы слова, но Илейка вдруг увидел перед собою лицо заснеженного витязя — холодное, бесстрастное лицо... Последние прощальные приветствия, пожелания счастливой дорожки, напутственные слова:
— Нет на Киев дороги прямоезжей! Заколодела. Залег на реке Смородинке Соловей-разбойник. Теперь это его край, его вотчина! Колесите севером!
И все. Закрылись кованые ворота Чернигова, отвоеванного ими у печенегов города. Остались витязи одни на дорожке. Ни добычи, ни власти, ни славы... Молчали, прислушивались к мягкому шагу коней.
— Слышь, Илья! — прервал молчание Попович.— Живот у меня сводит — монеты две проглотил, когда завопил толстопузый. Ничего, я на них куплю еще свечей и поставлю за упокой епискупа. Рак благословлял его клешней! Блоха рубашная! Ворона вшивая, чего он ко мне привязался?
И от голоса товарища Илейке вдруг стало тепло и просто и прошла обида. Повернулся к Алеше, сказал:
— Ничего, Александр — воитель древности, все ничего!
— А тут еще гусельки разбились совсем, — достал из переметной сумы жалкие обломки Попович — потренькал бы теперь. Саблей ударил степняк, даже вскрикнули гусельки, этак жалобно, как ребеночек. В них ведь тоже душа живет...
Алеша подумал немного, причмокнул языком:
— Нежная, что девичья. Она, брат, такая маленькая, как желтая птичка, и она большая, как ночь. Где ей только уместиться в коробке. Струны будят ее, а так она всегда спит. Да нет... улетела теперь душа гуселек, где-нибудь в лесу сидит на ветке... Хочет петь и не может, нет ей сторожа, чтоб будил.
— Все ты врешь, Попович,— ласково перебил Илейка,— и откуда у тебя в голове столько всего.
Алеша попробовал спеть:
— Уж как вам, тетеревам,
Не летать по деревам,
Маленьким тетерочкам
Не скакать по елочкам...

— Нет, не получается. Куда путь держать будем?
— Не ведаю! — отвечал Илья.— Тут вот и лес уже встал, и дорога заросла крапивой, конь шарахается, видно, правду нам говорили — лежит она через Брынский лес.
Вскоре их со всех сторон обступили толстенные раскидистые дубы, сосны вытянулись в струнки, запахло смолой и горьким валежником. Зыбко дрожали звезды в редких дымках туч. Где-то далеко залаяла собака. Поехали дальше в надежде, что деревья расступятся и снова откроется дол. Но деревья сходились все плотнее, окружали путников и манили их синими просветами, где бесшумно порхали белые, как снежинки, мотыльки. Остановились перед крутым склоном, где все уже было так дико и сердито, что невольно захотелось вернуться. Постояли в нерешительности.
— Здесь должно быть село Красное. Знаю точно, как выедешь из города — так по правую руку село,— рассудил Попович.— Черт! Я был тут два года назад, не мог же лес подняться за это время?
— Перепутал, Алеша? — осторожно заметил Илейка.
— Ничего не перепутал — здесь село Красное. Точно говорю, стой здесь, Илейка, а я мигом обернусь. И пес брехал в той стороне! Поищу дороги, село-то здесь рядом. Стой на месте — лес густой, головы не просунешь.
Раньше чем Илейка успел сказать слово, затрещали сухие ветки под копытами Алешиного конька, сверкнула вплетенная в хвост жемчужная нитка. Алеша скрылся за деревьями. Все дальше, дальше слышались шаги, все тише похлестывание по крупу. Вот последний звук замер в отдалении, и могильная тишина охватила Илейку, словно сразу стало намного темнее. Погладил Илья шею Бура, осмотрелся. Кругом лес темный, глухой. «Тут, должно, и птица не водится»,— подумал и тотчас же услыхал тихий мелодичный свист, перешедший в такую же тихую рассыпчатую трельку. И опять тишина. Но Илейка знал: сейчас зальется, ударит веселым клекотом знакомая птица. И точно, не прошло минуты, как птица вновь засвистала — громко, безбоязненно, словно уверилась в том, что никто не подслушает. Свистела долго, так долго, что Илейка даже рот открыл — никогда не приходилось ему слышать такую долгую трель, будто сотканную из лунных лучей. Странный певец, не похожий на муромских сородичей! Те проще свищут в больших Муромских лесах. Илейка слушал птицу и совсем позабыл, что ему нужно ждать товарища, что днем была кровавая сеча.
Но вот уже птица засвистала в другом месте, перелетела дальше, в глубь леса, откуда несло сыростью и мраком. Илейка тронул коня и спустился вниз по склону. Соловей засвистал так близко и так дробно, что слезы показались на глазах богатыря. Ай да птица-колдунья, невидимая ночью, неприметная днем! Какой сказочный мир открывала она! Казалось, ступи еще несколько шагов, и покажется заветный дуб, обвитый золотой цепью, и тряхнут зелеными кудрями пугливые русалки. Молчание кругом, только бьют родники, стекают по мхам в чащу. Тут лежит большой сказочный зверь, старый и мудрый.
Илейка поехал дальше, подогнал коня, хоть тот и упирался. Когда птица умолкла, Илейка увидел вдруг, что стоит на той самой дороге, которую оставил. Она густо заросла бурьяном и была промережена проехавшей после дождя телегой. Вот что-то чернеет. Ковырнул копьем — шапка. Из нее выкатился череп. Недоброе предчувствие охватило Илью, стоял, раздумывая, ехать ли дальше. Нигде ничего не слышалось, ни единого звука, только под землей подрывал корни крот. И опять запела птица, манила все дальше в лес. «Нет,— сказал себе Илейка,— буду ждать здесь. Вернется Алеша, крикну. Но только можно ли понадеяться на него? Беспутный он, бессовестный! Долгонько его уже нет». Сам не зная почему, Илейка поехал дальше. Летела с ветки на ветку веселая песня. Нельзя было не слушать се.
Попович обязательно подаст голос. Ведь летнею ночью леса такие чуткие, так настороженно слушают они ночь, полную опасностей. Илья стал беспокойно озираться по сторонам, ему почудилось, что где-то рядом зашелестел куст и хрустнула ветка. Страх охватил его, страх перед неизвестностью, которую таил каждый куст орешника, каждая свесившаяся до земли дубовая ветка. Птица шумно сорвалась с дерева, богатырь вздрогнул от неожиданности; царапнул лицо жесткий лист, и мурашки поползли по спине. Будто бы великаны сидели на бревнах, положив головы друг другу на плечи. Всюду мерещились лешие и русалки, каждая кочка оживала. Воображение придавало им вид диковинных зверей и ползучих гадов. Они обступили Илейку со всех сторон, и это становилось невыносимым. Сыро и жутко, как в языческом храме. Чтобы подбодрить себя, Илья вытянулся на стременах и закричал:
— Але-е-ша-а! Але-е-ша-а!
Враз умолк соловей, гулкое эхо рванулось по лесу, закачалось в глуши. Прянули с веток перепуганные птицы, стряхнули росу. Какие-то зверушки пискнули в страхе.
— Але-е-ша-а! — продолжал кричать Муромец, досадуя на себя, на свои страхи и на тишину векового леса. Ему хотелось разбудить это сонное царство шороха и теней.
И вдруг вместо ответа раздался такой оглушительный свист, что Илейка замер. Испуганный конь рванулся с места, перешел в намет, едва не сбросив седока. Кто-то побежал, прячась за деревьями, и под самое копыто коня ткнулась стрела. Верный, испытанный Бур остановился. Муромец одним прыжком очутился на земле, встал за дерево. Человек выбежал на дорогу впереди Илейки, постоял и скрылся. Дрожащими руками сорвал Муромец из-за спины налуч, вытащил лук. Чуть высунулся и услышал, как просвистела над головой стрела. Снова стало тихо: гулко колотило в груди сердце, даже будто дерево содрогалось. Справа, совсем рядом, зашевелилась ветка. Рванул тетиву и наугад пустил стрелу. Она звонко ткнулась в ствол. Кто-то насмешливо всхохотнул, и Илейке стало легче. Понял: не злой дух — человек охотился на него. Так вот он какой, Соловей-разбойник, ночная птица Брынских лесов! Далеко забрался от своей речки Смородинки, к самому Чернигову!
Конь стоял, как изваяние, навострив уши и кося глазами. Илейка позвал его, и он радостно отозвался; ударив землю копытом и разметав стремена, скакнул к хозяину. Ткнулась в плечо его теплая дружеская морда, и тут две стрелы, почти одновременно, прошуршали в листьях. Илья прилег за кустом. И вовремя. Стрела прошла так низко, что, будь он на ногах, несдобровать ему. Не знал, на что отважиться, что предпринять. Их разделяла светлая, как река, дорога, с островками забуявшей зелени. Пробраться бы на один из них, а оттуда — в кусты. Сорвал зубами жесткую былинку, покусал и сплюнул. Вот опять мелькнула тень. Надо было спустить стрелу, но помешал конь — шагнул к хозяину. Илейка нащупал поводья, зацепил за ветку. Теперь он был свободен. Соловей свистнул дико, по-разбойничьи. Вот опять над головой Илейки пропела стрела короткую песню, и он не сдержался — пустил свою. Потом, забыв об опасности, бросился через дорогу — надоело ему прятаться. Ноги сами несли прямо на разбойничий лук. Неминуемая смерть ожидала Илейку, но Соловей почему-то не выстрелил. Илейка прянул за дерево и крепко к нему прижался. Тихо. Показалось Илейке, что он слышит дыхание разбойника. Совсем рядом были они, но тот снова оказался позади и выпустил еще одну стрелу. «Человек ты или птица,— хотелось крикнуть Илейке.— Коли ты человек — выходи на открытый бой, от которого не бегут и печенеги, коли птица — лети себе в темную чащобу и свищи свои песни, пусть тебя слушает медведь».
Долго, томительно долго тянулось время. Илейка переходил от одного дерева к другому и совсем потерялся в лесу, не знал, откуда ждать нападения, не смог сказать бы, где его конь и где разбойник. Тупое отчаяние поднималось в душе, а в лесу все было тихо, все спокойно. Медом пахла трава, наверное, белая дрема. Ну да, вон ее целые заросли — россыпь светлых звездочек. Запах густой, дурманящий, так и тянет в сон. И то — ведь сколько сил потратил за день! Чувства притупились, а враг все не давал знать о себе.
Потеряв всякую осторожность, Илейка бросался от куста к кусту и никого не находил. Снова в голову полезла всякая чертовщина, когда вдруг стрела ударила ему в плечо, сорвала кожу и упала тут же. Илейка разом очнулся. Он бросился напролом, не обращая внимания на то, что кровь заливает рубаху, крепко натянул лук. Человек выскочил из кустов и кинулся в сторону — быстроногий, увертливый. Близко-близко увидел перед собой Илейка бритую круглую голову. Стрела упала с тетивы под ноги и хрустнула, как соломинка. Не мог попасть рукой в колчан — мешала рана.
Ветки хлестали в лицо, рвали одежду острые колючки, сухой валежник вставал дыбом, мешали поваленные полусгнившие деревья, увешанные лохмотьями паутины. Одно из них рассыпалось под ногою Илейки, и в рот и в нос ударила отвратительная гнилая пыль. Все дальше и дальше, в самую глубину, в самое чрево леса уходил Соловей-разбойник, словно на крыльях летел. Он втянул голову в плечи и размахивал длинными, едва не до колен руками.
Расстояние заметно сократилось. Илья нащупал стрелу. Соловей свернул в сторону, резко оттолкнулся от дерева и побежал вниз под уклон. Шуршали мокрые росяные папоротники по его сапогам. Юркнул за дерево и повернулся на мгновение к Илье. Этого было достаточно — стрела ударила разбойнику в лицо. Ударила или показалось Илейке? Но только Соловей бросился в другую сторону, большими звериными прыжками поскакал через валежник, ткнулся было в развилку меж двух толстостенных стволов, и... лук его хряснул, как сломанная кость. Страшный крик издал Соловей, нечеловеческий крик. Он остался без оружия.
Илейка чувствовал — покидают его последние силы, надрывается сердце. Неужто не попал? А если попал, то почему он не сдается, почему бежит с тем же упорством и с той же легкостью? И вправду ли он человек? Хотел крикнуть Илейка, но не мог — не хватило духу. Еще немного, еще... Летели из-под сапог охапки прошлогодней листвы, качалась в глазах глухая лесная ночь. Выбежал на поляну, и тут Илейка увидел липкий кровавый след на цветах белой дремы. Ага! Ранена проклятая птица, не улетит! С размаху ухватился Илейка за ствол дерева и остановился — едва не выпрыгнуло из груди сердце. Дыхание врага! Совсем рядом, вот за этим деревом, но ничего ие видать. В такую тьму вогнал его проклятый разбойник, словно в бездонную яму! Бросил лук Илейка, потянулся за ножом и не нашел рукояти — выпал, должно быть. Пошел наугад, выставив руки. Мокрая от пота шея крутнулась, и тотчас же Илейка почувствовал удар в живот, ахнул и, падая, схватил Соловья за ноги. Тот увернулся, и еще один удар получил Муромец, уже в лицо. Благо сапог был легкий, некованый...
Снова побежали они напрямки. Илья не видел разбойника, только слышал треск ломающихся веток. Ему казалось, что ничего на свете нет: ни неба, ни леса, и самого его нет, только душа летит в черную бездну. Соловей задыхался, он снова издал звериный крик, и это толкнуло Илейку вперед. Соловей упал в куст орешника... Всею тяжестью навалился на него Илейка. Ни победитель, ни побежденный не могли подняться на ноги и лежали, крепко обнявшись.
Луна сдернула кисею облачка, глянула вниз. Не шевелился ни единый листок, не слышалось ни единого звука. Одурманивающе пахла белая дрема, пахла она кровью...

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ
Tags: Муромец
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments