germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. XII серия

БРЫНСКИЙ ЛЕС
шумно в городе Чернигове. Давно уже опустилась ночь, прохладой повеяло с реки, засвистали свои короткие песни перепела, но никто и не думал о сне. Толпами ходили по городу; откуда-то появились брага и мед, чокались деревянными кружками, пили, стучали в донышки. Каждый наколол на свое копье свечку или повесил лампаду. Клубки мотыльков разматывались над ними и никак не могли размотаться. Ворота заперли, на заборолах (помосты для стрелков на крепостных стенах) ходила стража. Всюду слышалась крепкая забористая брань, не злая, а веселая — с шуткой да прибауткой. В соборе служили молебен богатые черниговские купцы. Втащили туда и Илейку с Алешей, выставили вперед на почетные места; там было так душно, что Илейка едва не задохнулся. К тому же на него в упор смотрели вытянутые желтые лица с икон. Они чем-то пугали Илейку. Ему и раньше приходилось бывать в церкви Мурома. Но там все было просто и понятно. Маленькая, похожая на елку церквушка пахла сухими травами и нагревшимися за день досками, а здесь все было каменно, тяжело. Илейка опасливо поднимал голову. Ему все казалось: вот-вот храмина развалится, не выдержит тяжести свода. Светила большая, на золоченых цепях лампада, гнулись от жары толстые свечи, и, как свечи, плыли, потели толстые купцы.
Вышел на амвон священник, одетый в золотые одежды, затянул молитву, и хор подхватил на разные голоса.
Алеша протиснулся к выходу, моргнул, но Илейка решил терпеливо выстоять. На него смотрел Христос взглядом, сковывающим волю. Илейка чувствовал, как поднимается в душе какое-то незнакомое чувство, смутное и немного тревожное...
Молебен кончился, Илейка поспешил к выходу, вздохнул глубоко на паперти, когда увидел бездонное звездное небо. За спиной толпилось купечество. Батюшка выдвинулся вперед:
— Братия! Мы за содеянные на земле грехи достойны несчетных кар, мы сами повинны в постигшем нас бедствии. Мы ожидали врагов денно и нощно, вознося восставшему из мертвых молитвы, обливая слезами пол храма...
— Не части, батюшка! — громко перебил Алеша.— Будто жук в ухе сидит!
— Говорю вам,— повысил голос священник, — обратитесь в лоно православной церкви нашей! Видите, сей герой уверовал в истинного бога, и всевышний даровал ему победу. Сам архангел Гавриил вложил ему в руку меч и витал над ним всю тяжкую битву. Это его карающей десницею разбито полчище язычников! Его провидением спасен град наш Чернигов! Его невидимыми мечами!
— Ай нет, епискуп! — выкрикнул вдруг Попович.— Не мечами — топорами да дрекольем побили печенегов! Верно ли говорю, люди?
— Верно! Верно! — послышались со всех сторон восхищенные возгласы. — Вилами да косами погромили степняков! Мы! Мы!
— Сатанаил владеет твоею душой, — махнул рукой священник, чтобы унесли хоругви и знамена, — ждет тебя небесная кара, в преисподнюю сойдешь.
— Не страшно, батюшка! — остановил его Алеша.— Ведь ты поводырем будешь!
— В геенне огненной будешь подвешен за пуп, изгой, неприкаянная душа твоя! — возмутился епискуп, и купцы затопали на Алешу ногами.
— Не смей хулить бога! — поддержал их Илья.
— Бросить его в поруб без окошечка! Посидит — уверует!
— Что же вы мешкаете, христиане? Гог и Магог он, богохульник, анафеме его предать! Отца родного обворовал, из святого писания листы выдергивал, святым распятием гвозди вбивал! Хватайте его!
— А ну, попробуй, — ответил Алеша. — Посмотрим, кто кого.
Алеша смеялся над толпой именитых, стоивших на паперти, потряхивал молодецки кудрями и был готов отразить нападение. А внизу одобрительно гудела толпа:
— Что бог, что князь — все одинаково, всем дань неси.
— Попово брюхо из семи овчин сшито!
Епискуп открыл было рот, чтобы извергнуть на Алешу новый поток брани, но вдруг остановился, именитые застыли с поднятыми кулаками: из середины их вышел содой, благообразного вида старик, опирающийся на посох.
— Воевода Претич! — прошептал кто-то с почтением в голосе и умолк.
Воцарилась тишина, даже слышно было, как потрескивали в храме свечи. Воевода неторопливо подошел к Алеше, стал, оперся на посох обеими руками. Он был очень стар, но в его осанке еще чувствовалась прежняя сила, черною ночкой смотрели из-под косматых бровей пронзительные глаза. Тряхнул гривой волос — всем показалось: иней должен посыпаться.
— Имя? — коротко спросил он.
— Алеша Попович из Ростова! Наш славнейший витязь! — закричали в один голос толпы людей. — Это он с Муромцем спас Чернигов! Не замайте их, светлые бояре! Не тронь их, Претич!
— Молчать! — чуть повысил голос Претич, и народ притих — столько было величия в жесте, которым он поднял над головою посох.— Ваши речи, что поле, поросшее чертополохом! Илья Иванович из города Мурома и ты, Алексей из Ростова, властью, данною мне от великого князя земли русской Владимира Крестителя, изгоняю вас из града сего, как богохульников и смутьянов. Отныне каждый горожанин может бросить в вас камнем, не получив возмездия. Приведите им коней.
Холопы со всех ног бросились исполнять поручение, толпа заволновалась, закричала, но Претич снова поднял посох, и все умолкли, словно перед ними стоял колдун — вот-вот из рукава молния засверкает. Илейка насупился, обида вошла в сердце. Растерялся и Попович. Он не думал, что приговор воеводы произведет на всех такое впечатление. Хоть и шумели, а все-таки заступиться за них не решились, слушали старого воеводу, видно было по всему — заслужил уважение.
— Однако князь справедлив, и от его имени и от имени города за большое ратное дело дарю вам полные шапки серебра. Сколько войдет в них — все ваше, — тем же спокойным голосом продолжал Претич, — подставляйте шапки!
Алеша шагнул первым, Илейка было замялся, но его ободрила толпа: «Бери, Муромец, бери!»
Живыми, говорливыми ручейками потекло серебро в подставленные шапки богатырей. Уперли в них глаза завистливые купцы, не могли отвести взглядов. Народ восторженно ревел: «Счастье привалило храбрам! Теперь они богачи!»
— От щедрот своих дает вам город, — тихо, так, чтобы не все слышали, сказал Претич,— и не богохульствуйте, идите с богом! Много светов сменилось — новые времена на Руси...
Как бы в подтверждение ого слов, из-за спины появились один за другим десятка два тяжеловооруженных воинов. Прошли, громыхая доспехами, неся на плечах сияющие секиры, и остановились па паперти, отгородив именитых от народа. Да, крутым оказался город Чернигов и порядки в нем суровые. Люди честят и славят богатырей, а приняли их изгнание как должное. Что же, однако, мужицкое войско? Ведь оно здесь стоит, внизу, перемешавшись с горожанами. Только слово сказать — и закружится все, встанет с ног на голову, все изменится на Руси. Великий клич бросить бы отсюда, с паперти храма, чтоб полетел над землей, пошел бы собирать еще более грозное воинство — мужицкую правду. И тогда конец ненавистному боярству.
Сперло дыхание. Вот-вот решится судьба Ильи и многих, кто стоит внизу, ожидая вещего гласа, одного только слова, чтобы вспыхнуло пламя крамолы. Стоят внизу, затаили дыхание, глаза горят из-под сдвинутых на брови шапок, чуть перебирает ветерок бороды, словно лён теребит. Назревает великая смута. Все почувствовали это. Именитые застыли на паперти, крепко сжав посохи, истуканы в золотых и серебряных кафтанах. Ждали... Дрогнул даже воевода Претич — не думал он, что так обернется дело. Первым шагнул вперед, совсем близко увидел Илейка желтое лицо в глубоких морщинах, медвежий взгляд. Претич зашептал, и его шепот слышали все даже в дальних рядах:
— Не помысли, Муромец... Великий стон пойдет по Руси, смуты поднимутся,.. Одолеют нас печенеги, всем конец придет... Возьми грамоту и передай ее князю Владимиру в Киеве…
Он вложил в руку Ильи небольшой свиток.
Прилетел на свет черный жук и звонко шлепнулся о беленую стену собора, звезда протащила за собой светлый хвост, прорезала темноту ночи.
Илейка отвернулся от Претича. Не принесет счастья Руси теперешняя смута, раздорами и усобицами ослабнет страна, и покорят ее печенеги. Не будет добра!
Тяжко говорить, когда сперло в груди, когда сердце будто на тетиве лука трепещет, но и молчать нельзя. Илейка повернулся к народу и громко сказал:
— Прощайте, люди! Уходим от вас. На печенегов! А чтоб не было обиды, возьмем мы с Алешей по монетке, и каждый из вас, кто бился с кочевьем, пусть подойдет и возьмет.
С этими словами Илейка положил свою шайку на каменные плиты паперти. То же нехотя сделал Попович. Он воровато запустил руку в шапку и, достав пригоршню монет, сунул их в рот, Претич махнул посохом, подошла стража. Народ заволновался, каждый стал подходить и брать по монетке. Кланялись по два раза: нагибаясь над шапками и потом, когда прощались с богатырями. Илейка смотрел каждому в лицо, многих он никогда не видел, но его все знали. Вот подошел смерд, голый по пояс, наклонился — топор звякнул о камень, на спине смерда свежезапёкшаяся рана. Другой конфузливо перебросил с руки на руку копье, взял монету. Шли парни в распахнутых рубахах, пазухи их набиты чем-то, подобранным на поле брани; крестился и выбирал монету поплотнее хозяйственный мужик. Кто-то хотел поцеловать руку Илейки, а тот ее отдернул...
Говорили:
— Будь здоров, Муромец! Счастливой дороженьки! Спасибо вам, храбрые витязи! Славно повоевали, долго не сунутся к нам печенеги! Прощайте пока! Расстаемся, Муромец! Назад по своим селам пойдем. Весело побредем, с песнями возвратимся.
Подошел и Никандр - сельский староста, взял монетку и протянул её Илейке:
— Бери мою долю! Дарю тебе от души и спасибо говорю от села, что на холмах. Уходим не все — половина легла под стенами.
Илья обнял его, расцеловал:
— И тебе счастливо, Никандр. Авось свидимся.
— Ничего, Никандров много на Руси. Шагай смело, Илейка, служи свою службу, мы тебя не оставим.
Следом за старостой подошел смерд с перевязанной головой, попытался нагнуться, да не смог.
— Рана тут у меня, Муромец. Кровью зальюсь. Подай чешуйку (монеты из серебра и золота были очень тонкие. – germiones_muzh.).
Илья нагнулся, выхватил монету, сунул ее в руку смерда.
— Благодарствую; вот ведь хотел тебе поклониться, да не могу, рана зудит, проклятая.
Он взял монетку и пошел прочь.
Серебро в шапках быстро уменьшалось, и каждый норовил встать вперед. Подошел черед и Андрейки Бычьего рога. Он тряхнул руку Ильи, с сожалением глянул в глаза. «Э-эх!» — только и сказал и махнул рукой, будто укорил в чем то.
Шапки опустели, последние в очереди, кому не досталось серебра, обиженно задвигались: «Мы тоже крови своей не жалели!» Но Претич цыкнул на них и пообещал каждому дополнительно от себя. Илейка поднял шапки, вывернул их, вытряхнул, надел на себя и на Алешу. Они спустились по ступенькам, где ждали их оседланные кони.
— В поток их! (в поток – в изгнание) — злорадно крикнул кто-то из толпы. — Как татей, в поток!
Илейка только успел разглядеть на груди человека бляху, какие носили боярские дружинники. Храбры вскочили на коней и, не оглядываясь, поехали шагом, окруженные многоголосой толпой.
— Прощай, воевода! — издали крикнул Илейка и широко перекрестился на купола собора.
— Прощай, прощай! — отозвался Претич. — Ах ты, ершовый парус!
— У безбожника глаза на подошвах,— не выдержав, завопил с паперти епискуп во всю мощь своего голоса, — анафема!
— Анафема! Анафема! — подхватили молчавшие доселе купцы и потушили ладонями свечи.
Алеша даже поперхнулся от ярости, монеты так и посыпались у него изо рта.
— Ах вы, толстобрюхие! Погодите — еще вернусь! Натоплю из вас сала и свечек понаделаю! Чтоб вас всех перекосило от пят до ушей! Погодите, еще наложу вам ершей за пазуху!
Смех и крики народа поддержали его. Хмель победы висел в воздухе, и каждый, вдыхая его, чувствовал себя свободным и счастливым. Проезжали по улицам города, залитым светом костров, длинные тени плясали по бревенчатым степам и тесовым кровлям. Выплывали и пропадали во мраке пыльные купины деревьев, наклонившиеся через дощатые заборы, журавли и долбленые корыта у них, бани и сеновалы, и сваленные у порога вязанки хвороста. Все уходило во тьму, в прошлое, как невозвратное, и смутная печаль уже томила сердце Илейки.
Подъехали к воротам и долго не могли разбудить стражу. Потом разбудили, стали пререкаться, отыскали ключи, и вот распахнулись тяжелые створки: синяя звездная даль лежала перед богатырями. На миг сжалось сердце — нет нигде отдохновения и пристанища. «В поток их! Как татей, в поток!» — вспомнились брошенные из толпы слова, но Илейка вдруг увидел перед собою лицо заснеженного витязя — холодное, бесстрастное лицо... Последние прощальные приветствия, пожелания счастливой дорожки, напутственные слова:
— Нет на Киев дороги прямоезжей! Заколодела. Залег на реке Смородинке Соловей-разбойник. Теперь это его край, его вотчина! Колесите севером!
И все. Закрылись кованые ворота Чернигова, отвоеванного ими у печенегов города. Остались витязи одни на дорожке. Ни добычи, ни власти, ни славы... Молчали, прислушивались к мягкому шагу коней.
— Слышь, Илья! — прервал молчание Попович.— Живот у меня сводит — монеты две проглотил, когда завопил толстопузый. Ничего, я на них куплю еще свечей и поставлю за упокой епискупа. Рак благословлял его клешней! Блоха рубашная! Ворона вшивая, чего он ко мне привязался?
И от голоса товарища Илейке вдруг стало тепло и просто и прошла обида. Повернулся к Алеше, сказал:
— Ничего, Александр — воитель древности, все ничего!..

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ
Tags: Муромец
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments