germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. X серия

РУСЬ ПОДНИМАЕТСЯ
все эти дни Илейка ехал в зареве пожаров, справа и слева от него то и дело поднимались к небу пышные хвосты дыма и языкатое пламя. Не раз из-под самого носа вырывался печенежский отряд и с гиканьем уносился прочь. Часто дорогу пересекала толпа мужиков и баб, обезумевших от боли и ужаса, побитых хлесткими кочевническими стрелами.
Много валялось по дорогам всякого нехитрого крестьянского скарба: то хомут, то мотыга, то глиняная корчага с отбитой ручкой. Бродил без присмотра недоеный скот и жалобно мычал, одичавшие собаки выли по ночам. Илейка ночей не спал, копье его притупилось. Дважды резанула Илейку по лицу крутая печенежская сабля, дважды его волокли на волосяном аркане и забрасывали пометом лошади. Какая-то гордая радостная сила вошла и него, толкала в самые отчаянные схватки. Один бросался на целый десяток степняков — свистал в ушах ветер, а глаза видели только острое жало копья из взлохмаченной челки. Пускался в погоню за целым отрядом, и тот, подозревая в нем злого степного духа, подстегивал коней, уходил крупным наметом.
Слава Илейки росла, бежала вперед, но все труднее становилось бороться в одиночку. Он был всюду и нигде — такой огромной лежала перед ним Русь с ее полями, лесами, малыми и большими реками.
Как стальные зубья вил входят в солому, так проникали повсюду кочевники, несли смерть и разрушения. Ходили слухи, что войско их, состоящее из нескольких орд, обложило Чернигов и хочет взять его, чтобы грозить оттуда Киеву.
Так, скитаясь по дорогам и бездорожью, проезжая леса, загрязая в болотах, проводя ночи на земле, Илейка выехал к сторожевому кургану северянских земель. Это был высоченный курган с воткнутым шестом, на котором трепыхалась ветхая тряпка. Здесь начинался, по рассказам крестьян, самый горячий край. Здесь шла война не на жизнь, а на смерть.
Илейка осмотрелся. Прямо перед ним в лощине лежало село, оттуда тянуло пряным запахом цветущей дикой маслины. Кое-где по склону холма и дальше, на лугу, краснели облетающие под ветром редкие маки. Мирно паслась коровенка, и бегал по кругу белолобый теленок, стараясь выдернуть кол, к которому был привязан.
Илейка радостно вздохнул, он сразу почувствовал усталость во всем теле, его потянуло туда, в село, где можно было уснуть под крышей на удобной лежанке. Легонько стегнул коня по крупу и стал спускаться с кургана. Проехал мимо наливающихся хлебов, по скошенному лугу к небольшой речушке. Заскрипели под копытами коня дряхлые доски калинового мостка (- вот Калинов Мост! Что-то будет? – germiones_muzh.), дохнуло прохладой. Послышался будто бы женский воркующий смех, чей-то шепот, и вдруг переливчато зазвенели струны гуслей. Словно туча пчел загудела над цветущею гречихой и медом, сладким голосом потянуло в душу:
Соловейко поёт во зеленом саду,
Люба моя, люба, я к тебе не приду.
Не ходи ко мне, не надо,
Не топчи ты зелень сада,
Ладушка, подружка,
Серая пичужка.

Остановил коня Илейка, заслушался. Давненько не слыхал песен — одни только птицы свистали ему: жаворонки в безоблачном небе и соловьи в гуще лесов. Песня вдруг оборвалась, послышались поцелуи, женский смех и опять песня, тихая, игривая:
Серая пичужка соловей.
Нет на свете ладушки милей:
Алые губы, соболина бровь.
Ненаглядная моя любовь...

Илейка смотрел, как плыли по речке легкие одуванчики, словно маленькие парусники, как шевелилась листва на вербах, и в душу его входили мир и тишина. Опять послышались звонкие поцелуи, но тут заржал конь и ему откликнулся Бур. Звякнули струны отброшенных гуслей, девушка взвизгнула, подхватилась и, закрыв лицо руками, побежала по лугу. Яркий подол летника бил ее по ногам. Из-за куста, перевитого хмелем, высунулась белокурая курчавая голова. Ясные голубые глаза его насмешливо смотрели на Илейку. Белая, будто точеная шея, мягкие губы, едва пробивающиеся усы — ясное, чуть ли не девичье лицо. Во всех чертах какая-то хитринка, плутоватость; он как бы видел себя со стороны и говорил взглядом: «Что — хорош небось? То-то!» Парень нехотя поднялся — широкоплечий, широкогрудый, только пальцы тонкие, как у боярышни. Одет странно — в кожаные кочевнические штаны, заправленные в сафьяновые щегольские сапоги, но уже изрядно поношенные, и в какую-то длинную хламиду, подпоясанную веревочкой. Трудно было даже определить, какого цвета была эта хламида, настолько она выгорела и загрязнилась. Пленка узнал в ней поповскую рясу, какую видел у священника в Муроме, и еще больше удивился. Парень хмыкнул:
— Чего уставился? Али людей не видал? Принесла тебя нелегкая!
Илейка смутился, но тот вдруг захохотал беспричинно, видно, что-то вспомнил:
— Дохлая, как курчонок, и ребра выпирают... Слазь с коня, что ли! Есть небось хочешь? У меня куропатки жареные.
Он нагнулся и поднял с земли сверток из лопуха.
— Видишь? Сам пёк на костре. А тут еще и другой есть. Ничего — жирные, пожирнее девки этой, — захохотал снова парень.— Ну, слазь!
В словах и во всем тоне его было столько простодушия, что Илейка тут же спешился. Они уселись поудобнее и стали есть. Илейка искоса посматривал на тяжелый меч русской работы, небрежно валявшийся рядом с парнем, на пощипывающую зелень крестьянскую пегую, будто с вшитыми клиньями, лошадку. Воткнутое в землю, здесь же торчало крепкое копье. Древко было выкрашено соком каких-то ягод. Парень болтал без умолку:
— Добрый у тебя конь... Ишь, как глазами-то буравит! Давай из хвоста волос надергаем, лесу скрутим! Тут можно здоровенную рыбину поймать, веришь ли, с мое копье, ей-богу, не вру, кит называется. Ты не смотри, что маленькая речушка, она в океан-море впадает!
— Врешь, будто редьку стружишь, — нахмурился Илейка,— никак не может она в море впадать.
— Я вру? Считай — впадает речка в Десну? Впадает! Десна впадает в Днепр? Впадает! Днепр впадает в море Русское? Впадает. Значит, речка в море впадает! Я, брат все знаю и книжному умению обучен. Отец у меня соборный поп в Ростове многонародном, и меня хотел попом сделать, да плюнул я на все с той колокольни, сбежал.
— Бродник? — осторожно спросил Илейка.
— Ну, да. Ахилл — герой ромейский тоже бродником был Он ведь нашего, русского, племени, жил под Тмутараканью, а потом изгнали его за буйство. Ох и погулял же он во всему югу, недаром те места «Ахилловым бегом» называют. Ты со мной не спорь — я все науки прошел... Когда-нибудь про воителя древности расскажу. Тезка мой — Александр Македонский, слыхал?
Илье чем-то нравился этот бесшабашный парень, глаза его искрились таким задором, таким лукавым простодушием. Он слушал его с удовольствием и мог бы слушать долго — нутром почувствовал в нем товарища.
— А Олег Вещий, знаешь, что сделал, когда на Царьград ходил? Поставил ладьи на колеса и двинул их посуху прямо к стенам проклятых ромеев. Алые паруса потом натянул — все царских багряниц. Во какую дань взял Олег! Грозный был князь, ростом с дерево... А что, пойдем и мы на Царьград? Войско соберем — сколько мужичья теперь разоренного скитается! Двинем с ними на Царьград, тоже под царскими багряницами вернемся.
Илейка открыл рот, чтобы возразить, но Алеша вдруг замахал на него руками:
— Постой, постой! Закрой глаза. Вот, как я, видишь?
— Чего? — недоуменно спросил Илейка.
— Ладьи эти видишь? Плывут, плывут... крутобокие, как брюхатые лошади, а гривы — лисьи шкуры, по бортам щиты развешаны, червонные паруса, будто маки, плывут. И я на первой ладье, как воитель древности.—- Александр Попович... Уф, хорошо…
Илейка изумленно смотрел на юношу, а тот сидел, откинув голову, раскрыв, как для объятий руку, и впрямь видел ладьи, скользящие по Днепру. Словно какое-то сияние и свет исходили от него. Он взял свои облезлые восьмиструнные гусельки, запел:
Ой, по морю, морю синему
То не лебеди плывут.
То не лебеди плывут краснокрылые,
То ладьи да круторогие,
Круторогие да крутобокие
Все на Русь домой плывут.

Илейка сидел как завороженный, боялся воздохнуть, словно не песню пел Алеша, а ковер из снежинок ткал. По-детски захотелось туда, на широкие днепровские просторы, где шумит, живет, сражается большая Русь. Он увидел плавни, большие города. И тысячи лебедей полетели на юг, вдруг сели на воду, закричали трубно и превратилась в расписные ладьи. Мечта, мечта несла его на своих красных крыльях!
Алеша отбросил гусельки, они мягко шлепнули в траву.
— Нескладная песня! — трезвым голосом произнес он. — Я лучше другую сложу. Это нетрудно, нужно только подумать. Ты, одначе, все сожрал, пока я пел...
— И не притронулся… — смутился Илейка.
— Врешь, конечно, — обиженно протянул Алеша. — Пока я глаза закрытыми держал, ты слопал. Это нечестно! Дай хоть кусочек, хоть косточку.
Он жадно схватил протянутый ему кусок и стал жевать. Над ним все кружилась, подрагивая бисерными крылышками, стрекоза. Алеша, раза два отогнав ее рукой, разозлился:
— Вот тварь! Крутится у меня под носом.
Тут же поперхнулся и долго старался откашлять застрявшую в горле кость.
— Ну-ка, ударь по спине — подавился.
Илейка ухмыльнулся, спрятал улыбку в усы и, размахнувшись, так хватил Поповича по спине, что тот кубарем скатился к самой воде и замочил рясу. Вытаращил глаза и долго не мог перевести дух.
— Это тебе, чтоб впредь не хвастал! — рассмеялся Илейка.
— Ну и ну! — наконец вымолвил Алеша.— А с виду ты неприметный. Будто копытом конь лягнул. Но я тебя на копье возьму, слышишь? Ах ты, мужичье!
Алеша действительно схватился за копье, но Илейка так глянул на него, что тот сразу осекся.
— Любя я,— буркнул Илейка, и Попович, почесав спину, нехотя протянул руку:
— Ладно, будем водить дружбу. Судьба у нас, верно, одна — изгойская. Как зовут тебя?
— Ильей Муромцем, — не без гордости сказал Илейка.
— Как же — слыхал, а когда кубарем летел, так и подумал, что Илейка ты Муромский.
— Куда путь держишь, Алеша?
— А не знаю. Куда ветром подует, туда и покачусь, что мне...
— Едем со мной к Чернигову. Сила сбирается печенежская, несметная сила.
— Едем — где война, там и пожива!
Илейка бодро вскочил на коня, он был рад, что встретил товарища по судьбе, с кем и словом можно перекинуться в дороге, и заснуть часок-другой, не опасаясь нападения. Взобрался на свою лошадку без седла и Попович. Шагом тронулись в путь. Едва выехали из перелеска — потянуло гарью, послышался отдаленный гул, топот конских копыт. Мирное за несколько минут до того село пылало, объятое огнем. Печенеги подожгли его сразу с двух сторон и скрылись. Никто ахнуть не успел, как запылала деревенька, несколько человек повалились, проткнутые тугими тростяными стрелами, а степняки уже пылили где-то на горизонте. Копья скрещивались над их головами, всадники сливались в одну неясную точку.
— Вот оно,— протянул руку Илья и зло сплюнул в сторону,— а мы в тени прохлаждаемся.
Он с укором посмотрел на Алешу, но тот даже ухом не повел.
— Скрылись совсем степняки, не догнать,— равнодушно протянул Попович, сорвал с маслины цветущую золотыми рассыпчатыми звездочками ветвь, заткнул ее себе за ухо.— На наш век хватит.
Илейка рванул коня навстречу бежавшему народу. Снова пожары, светят волоковые оконца, словно глаза налились кровью, неотступно смотрят на Илейку. Алеша вздыбил коня, затрубил в рог хриплыми лебедиными криками и все дул, запрокинув голову. Призывные воинственные звуки неслись окрест. Люди бросали все и бежали к ним, оставляя горящие избы. Стеная и плача, бежали женщины, шлепали по пыли малыши. «Он пришел! Он пришел!»
— Люди! К вам держу слово,— поднял руку Илейка, — вам говорю — нет мира. Печенеги приходят и воюют нас, режут, как режет овец в стаде повадившийся волк. Вам говорю, оставьте заботы, киньте пашни и скот, идите за нами к Чернигову. Большое войско подошло к городу. Хотят его одолеть поганые степняки, срыть стены и жителей побить. Собирайтесь в одно войско, разгромим степняков у Чернигова!
— Матушка, не жалей головы сына, супружница, не держи мужа за портки! — подхватил весело Попович.— Краше найдется!
— Заткнись, поповский сын, не балуй! Время не то! — зло отозвались бабы, погрозили пальцами.— Знаем мы тебя, баловника!
— Муромец! Одна ты надежда у нас! Заступись за нас, сирот обездоленных,— твердила пожилая женщина, молитвенно складывая на груди руки,— в леса опять уйдем, а мужей тебе отдадим. Иди с ними!
— Верно, верно! — подхватили со всех сторон бабы. — И вы, мужики, не стойте, кто пеш, кто оконь — все ступайте за Муромцем. Крепка рать воеводой. Да поможет вам бог, да защитят вас добрые духи!
— Боярину бы надо доложить, — выкрикнул мужик с медвежьей челюстью на груди,— решили, мол, всем миром покинуть вотчину. Пусть и старцы приговорят.
— Чего приговорят! — вмешался снова Алеша.— Бабы, тащите хлеба и кашу, снаряжайте в дорогу, а мне браги покрепче. Кто хочет — нас догоняй. Вперёд, воинство мужицкое! Поднимай вместо знамени коровий хвост!
...Пять дней шли к городу Чернигову. Двигались медленно — большинство шли пешком, несли на плечах тяжелые рогатины, кованые топоры, вилы, выкорчеванные по пути дубины. Кто посильней, тащил на себе ослоп — оглоблю с выструганной на конце рукоятью. У многих были кистени с каменными гирями, многие захватили из овинов увесистые цепы, которыми обмолачивали зерно на току и которые теперь скрипели на все лады. Большинство вооружилось всяким дрекольем — палками потолще и потоньше.
Войско росло изо дня в день, становилось все больше и больше. Словно снежный ком катился с горы, рос на глазах, словно ручьи сливались в многоводную и бурную реку. Когда на шестой день Илейка въехал на курган, чтобы осмотреться, он невольно вздрогнул от представившегося ему зрелища. Вся лощина была наводнена народом, повсюду вспыхивали на отточенных лезвиях лучи солнца, и казалось, небо гудело, как бронза, от множества голосов. Покрытое пылью, залитое потом нерубленое войско — охочие люди — шло сплошной лавиной.
Шли суровые, немногословные, песен не пели. Один только Алеша клал на колени гусельки и напевал все пустые песни, в которых и срам бывал.
В пыли поднималось за спинами солнце, в пыли садилось впереди,— и тогда люди наступали друг другу на пятки, прижимались плечами, казались во тьме одною черною глыбой, медленно катящейся по дорогам. За полночь останавливались отдыхать где-нибудь вблизи села, откуда шли люди, несли скудные запасы хлеба, сала и козьего сыра. Теснее сходились звезды над лагерем, люди засыпали, сны им снились тяжелые. Илейка с Алешей обходили дозоры. Повсюду тлели угольки костров, густым лесом торчало воткнутое в землю оружие. Слышались храп, отдельные выкрики.
Сидел, прислонившись спиной к дереву, мужичонка и подтачивал на бруске лезвие ножа, думал крепкую думу.
— Чего не спишь, молодец? — подходил к нему Илейка.— Что спать не дает?..

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ
Tags: Муромец
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments