germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. IX серия

...раскрылась скала и поглотила старого храбра, великую погибшую силу. Илейка присел на крышку, думая о том, что пройдут долгие годы, дождевые потоки размоют овраги и каменные глыбы, земля обрушится на гроб Святогора, а сверху вырастет трава и другая березка, и дети будут играть в лапту, где Илейка сидел, думая...
Летел туман, рвался об острые камни.

В РАБСТВО
страшна смерть — мертвые спят непробудным сном, а живые рвут волосы, вопят и режут лицо острыми камнями. Привык к ней Илейка чуть ли не с пеленок; с самого раннего детства шла она за ним по пятам, не раз замахивалась косою. Видел Илейка, как умирают русские люди. И сам думал умереть достойно, ибо на миру смерть красна. Старые, молодые, храбрые, трусливые отдавали свои жизни во имя жизни той, которая родила их, вскормила своею черною грудью (тут имеется ввиду мать-земля=родная земля онаже. – germiones_muzh.), и страшно и радостно было отдать за нее жизнь... Много видел Илейка смертей, но такой — никогда. Воздух наполнился сухим громким треском, будто бы невидимый вихрь сорвал с деревьев листву и кружил хороводом. Летела саранча. Конь Илейки остановился и не смел ступить дальше. Небо стало серым от неисчислимых полчищ трескучей смерти. Она заполнила все — всю необъятную ширь земной тверди, билась о деревья, летела, ползла, прыгала.
Ничто не могло задержать это страшное кочевье. Оно запрудило округу на пять верст серо-зеленым живым потоком и, взлетая, стремилось вперед. Вот уже больше часа дохнуть нельзя было без того, чтобы не поймать зубами отвратительные сухие крылья насекомого. Перепуганный конь вставал на дыбы так, что Илейке стоило большого труда удержать его, и топтал саранчу, бросая с поводьев клочья пены. Будто бы сумерки опустились на землю. Отовсюду бежали смерды с дымящимися факелами и котелками с кипятком; став лицом к крылатому врагу, пытались отогнать, защитить свои посевы. Они кричали, размахивали факелами, но голосов не было слышно. В одну минуту опустилась на землю грозная туча, будто дым от пожара, и зеленое ржаное поле исчезло на глазах, стало серым, будто покрылось прахом. Саранча облепила деревья и кустарники. Странные поскрипывания, свисты неслись в воздухе среди невообразимого треска. Казалось, кто-то невидимый направлял это нашествие. Илейка чувствовал, как холодный пот ручьями сбегал по лицу, а саранча все лезла и лезла, закрывала каждую травинку, каждую кочку, вызмеивалась ручьями, шумела, как проливной дождь, прожорливая, поглощая все. Илейке показалось, что он увидел огромное серо-зеленое туловище со множеством хвостов и хоботов, уродливое, страшное, то, о чем рассказывали в сказках старые люди, не решаясь назвать его собственным именем. Это было заморское чудовище. Качались шеи, и множество голов смотрело в разные стороны выпученными глазами, а над ними дергались шумящие сухие крылья. Обманутый этим впечатлением, Илейка достал меч из ножен, несколько раз ударил по воздуху. Чудище было неуязвимо и все давило своим грузным, с мерцающей чешуей телом. А смерды метались с одного конца поля в другой, спотыкались, падали, тыкали бесполезными факелами во все стороны, гремели, лязгали железом.
Один из них упал на землю и катался по ней в бессильной ярости, давил телом, бил кулаками крылатую шумящую смерть. Волосы его разлохматились, лопнула на спине рубаха, как от удара кнутом. «Перуне! Перуне! — кричал он.— Порази их своим костылем (костыль первоначально – посох, палица. – germiones_muzh.), испепели их огненным дыхом! Бедные мы! Сирые мы!» Женщина вперила вдаль бессмысленные, широко открытые глаза, стояла, переминаясь с ноги на ногу. Губы ее шептали то ли молитву, то ли брань. Сытые жирные насекомые хлопали по увядшим щекам, по груди и шее, но женщина ничего не замечала. Илейка понял: она шептала имена тех, кто остался в избе, имена детей. Что теперь ждало их? Шарахнулся в сторону конь. Стало жутко. Медленная голодная смерть, когда западают глаза, вспухают животы и тело светится, что ярый воск, и в пустой, ставшей необычайно просторной избе наступает томительная тишина, пока не вползут ящерицы и не устроят там свои гнезда, и жизнь уйдет оттуда, где еще вчера играли дети, где они еще вчера шептали на ночь друг другу страшные сказки. Что в них, в этих сказках? Из каких далеких времен пришли они? И уже завтра сказки обновятся новыми подробностями, когда застучат по столам ложками голодные дети. Илейка увидел молодого парня в пестрядинной рубахе до колен, хлеставшего хворостиною по земле. Парень тяжело дышал, но не переставал избивать насекомых, давить их голыми пятками. Он делал это с таким усердием, словно действительно мог уничтожить весь этот воющий мир. «Вот вам! Вот вам!» — приговаривал.
Влетел в самую гущу саранчи Илейка — сразу стало темно, и живой град осыпал его. Рука сама закружила в воздухе. Смутные глянули деревья, избы — все ветхое, кособокое; мелькнули суетящиеся, как на пожаре, люди. Потом все завихрилось, понеслось стремительно. Лезвие стало зеленым, отвратительно липким. И чем это была не битва? Сколько так продолжалось — Илейка не знал. Смерды смотрели, как неведомый витязь поднимал над собой тучу саранчи и кружился с конем, будто подхваченный столбовыми ветрами.
Совсем обессилел уже Илейка: борьба была слишком неравной, горло пересохло, время от времени из него вылетали хриплые звуки. И тут произошло чудо. Рванул ветер. Сначала он пробежал легкими прыжками, и остатки листвы на деревьях пролепетали что-то невнятное, затем вдруг рванул так, что передернуло судорогой поверхность маленького пруда, заиграл, закружил, понес тучи едкой пыли прямо на хвостатое чудище. Саранча начала подниматься над землей, сдуваемая мощным напором,— будто не один, а тысячи витязей обрушились на нее. Ветер дул все сильнее, наметывая на посевы сухую пыль. Радостным криком огласился дол, когда поднялось наконец проклятое чудище. Тяжелое сытое брюхо его все еще тяготело к земле, то хвост, то голова опускались, но ветер дул всё яростней. Затем чудище обратилось в бесформенную тучу, повисело некоторое время над Илейкой и вдруг со свистом понеслось на север. Только кое-где в лощинах шевелилась еще земля — так долго дымятся после пожара развалины.
— А-а-а, — донеслось издали.
Жалкое зрелище представляли собой посевы. Кое-где только уцелели зеленеющие клочья пшеницы и ржи, а то даже и стерни не осталось. Уныло глядела серая земля, на деревьях висели редкие листья. Третья часть посевов была уничтожена, но люди радовались и безмерно дивились тому, как один человек поднял над головой тысячепудовое чудище и с помощью ветра погнал его на север.
— Стрибог помог ему! — кричали они. — Бог ветра прилетел к нему на легких крыльях! Они вдвоем гнали проклятую кудель сатаны! Светел лик девы Марии. Это она послала нам на помощь витязя рати небесной. Поклоняйтесь ему, покуда не взял его господь на небо вместе с конем!
Обожженные солнцем, обветренные, лезли они к Илейке, протягивали трудовые ладони, скалили в улыбках щербатые рты. Илейка никак не мог отдышаться, не мог прийти в себя, но сердце уже билось радостно. Это была победа. Святогор ворочал горами, забавляясь в молодости, а вот теперь пришел и его, Илейки, черед! Не сон же это? Ведь со всех сторон тянутся к нему люди, чтобы только дотронуться до него, получить силу... А ведь их сила совсем другая - земная тяга, которую нужно тащить с сохою всю свою крестьянскую жизнь. Суровая она, их сила, ядреная, жилистая. Зачем им его сила?
— Кабы мы все так хватались — подняли бы чудище! Сохранили бы сытость нашу, — говорил смерд в разорванной на спине рубахе, но его не слушали.
— Целуйте стремя его! — орала баба,— Не пускайте его, покинет нас — возвернётся чудище, сожрет детишку мою!
— Всех сожрет и косточек не оставит на месте, бросит их через лес! — поддержала другая.
— Пусть с нами остается! Кидайтесь под копыта, пусть топчет пас, по спинам пусть скачет, как по плахам.
А кто-то уже рыдал над полем, как над покойником, и посыпал голову землею, и, став на колени, щупал обглоданные стебли. Многие стояли молча, потупив взоры, бороды их взлетали по ветру, который продолжал дуть и дуть.
— Поклон земной ему отбивай! — кричала баба.
— Стойте! Стойте! — не выдержал вдруг Илейка, заплескала в груди обида. — Не я, а ветер! Ветер поднял кубло это в воздух! А сам я никакой не ратник небесный, а крестьянский сын Илейка из Карачарова.
— Ой, не то говорит, не то! Побейте меня камнями, сияние вижу вокруг главы его, — не унималась баба.
— Стойте! — повысил голос Илейка.— Дело вам говорю — простому сыну крестьянскому поклоны отбиваете, Илейке из Карачарова.
— Какое там Карачарово? Невесть где оно, но слыхали такого.
— Нет такого Карачарова на белом свете, попросту захотел нас покинуть витязь, вот и забижает. Нет Карачарова верно вам говорю! — трясла костылем ветхая старуха.
— А вот есть же! Есть! У города Мурома с правого бока сельцо небольшое, имя ему Карачарово! — сердито выкрикнул Илейка.
— Я знаю! Калачами славно то село, — вызвался из плотного кольца, окружившего Илейку, старик с окладистой седой бородой. — Едал я те калачи крупитчатые...
Толпа как-то разочарованно вздохнула, замялась.
— Свой, значит, брат, крестьянин? Эге! Ветром, говоришь, сдуло? Плакали наши посевы. Вернется чудище, ветер не подует, кто нас защитит? А?
— Не прилетит чудище! — превозмог себя и сказал Илейка.
— Ты что же это говоришь. Илейка? — смело шагнул к коню смерд в разорванной рубахе.— Как бы не так! Ты поднял чудище, прогнал его на полночь — наш богатырь Илейка из карачаровского села, что под Муромом.
— Не знаем такого села! Называйте его Илейкой из Мурома, по имени славного каменна града. Илейкой Муромцем! Ильей Муромцем! Это он победил стоглавое чудище,— подхватил народ слова смерда, а тот еще ближе придвинулся к Илейке:
— Не отпирайся, Илейка. Бояре нас грабят, князь поборами да «кормлением» забижает, никто нашего голоса не послушает, никому до нас дела нет, а ты отнекиваешься. Ты нарядник наш мужицкий! Слышите, люди?! Вот он, защита убогих и сирых — Илья Муромец. Ведите коня его под уздцы.
— Не суй в плетень посошок, а горе в мешок,— пророческим голосом прохрипел кто-то. — Что будет — неведомо.
— С метлой в закромах прогуляемся.
Илейка спешился, его окружили, повели с собой. На околицу выползли древние старики. Опираясь на вишневые посохи, они смотрели из-под черных ладоней на поля. Тощие линючие дворняжки терлись об их колени, жалобно поскуливали; кричал благим матом оставленный на огороде ребенок.
Илейка остановился в избе седобородого смерда. Хозяин долго вытаскивал из колодца воду и, сливая Илейке, смотрел остановившимися глазами. Здесь же по двору бегал, смеялся мальчишка. Его обожгло крапивой, и он взвизгнул так, что с дерева слетели воробьи. Старик хмурился ему вслед всякий раз, когда тот пробегал мимо.
Под вечер сели ужинать, порезали репу, разломили ломоть хлеба, разлили по кружкам квас. Мальчик притих, с жадностью смотрел на стол, но не решался брать хлеб.
— Сирота? — коротко спросил Илейка.
— Да,— ответил старик. — Отца забили батогами на боярском дворе — вор он был, свинью украл, а мать медведь задрал — с рогатиной пошла дочь моя. Тьфу! — старик сплюнул жестким плевком, растер в пальцах крошку. — Не бабье это дело — на медведя ходить... Говорил ей — ослушалась. Так ей и надо. А живем испокон голодно. Я вот совсем хворый... Не сегодня-завтра...
Старик привстал с лавки:
— Слышь, человек, правда, по реке поплыву в большое море? (- он спрашивает о загробной перспективе. – germiones_muzh.) И будто там такое глиняное горло, как у кувшина — бурлит водичка, туда и сваливается душа. Ныне говорят, на огне вечном жарить нас будут, в топленой смоле купать. За что же это? И языки клещьми рвать и кипящую серу глотать. Прежде такого не знали.
Старик угрюмо замолчал. Илейка нехотя жевал жесткую корку хлеба и смотрел в открытую дверь, где бесполезно болтало руками пугало над пустым огородом. Мальчуган уплетал хлеб за обе щеки, мочил кусочки репы в чашке с квасом, крутил головкой, совсем как воробей.
— Ешь, ешь,— говорил ему дед,— я-то уже отъелся на своем веку. Столько пирогов едал...
— Вкусные, деда? — пыхтел мальчуган, болтая ногами.
— И-и-и! Тебе таких не едать! — отвечал дед.— Теперь уж и тыква не такая сладкая.
— Ничего, поем еще,— не сдавался мальчик,— вырасту — уйду отселе. В город пойду, в самый Киев! Топор возьму и тесло, стану избы рубить, а то еще частокол вобью крепкий, чтобы никакая вражина не прошла.
— А в дружину княжескую не хочешь пойти? — поддразнил дед.— Острым копьем будешь встречных покалывать...
Мальчик некоторое время раздумывал над словами деда, вздохнул и твердо сказал:
— Нет, не хочу в дружину. Стену хочу вбить, и чтобы зубьями, как дальний лес наш,— крепкую стену. Я знаю, как ее ставить. Гляди-кось...
Мальчик соскочил с лавки, сдернул валявшуюся на земляном полу рогожку, и Илейка изумленно раскрыл глаза. Перед ним был маленький городок-крепость. Его окружал частокол из струганых сосновых палочек. В нем были сплетенные из краснотала сторожевые башни и ворота с закрывающимися створками.
— Забава! — бросил дед.— Никому не нужна она. Не наше крестьянское дело города ставить. На то у нас князь есть, чтоб города рубить.
Илейка любовался необыкновенным городком.
Старик вдруг схватился за сердце.
— Худо,— простонал, силясь поднять голову,— ой, худо...
Илейка помог ему встать, дотащил до лежанки.
— Пройдет... Пройдет,— твердил старик, смотря на внука, и шепотом добавил Илье: — Не-е... Последний ломоть съели мы...
Он устало закрыл глаза.
Небо затянуло красною паутиной, каждая травинка бросала длинную тень, и оттого все приобрело отчетливость, глубину. Настал еще один вечер, ничем не примечательный вечер в жизни Ильи Муромца. Где же боги? Где бог? Чего он смотрит так равнодушно, как звезды... Нет ему никакого дела до людей и всего русского племени. Долго ворочался в эту ночь Илейка — душно было, и шею кололо соломой, а еще мысли не давали покоя. Мысли все такие, от которых больно сжималось сердце, словно множество птиц слеталось отовсюду, чтобы долбить его твердыми клювами. Вот захрапел дед, свистнул носом, шмыгнула в дверь кошка за ночным мотыльком, томительно зашумели деревья. Поднялся мальчишка, сонный пошел, натыкаясь на предметы, но городок свой перешагнул. Зачерпнул воды из кадки, попил. Потом встал на пороге, и Илейка услышал, как забарабанила по лопухам струйка. «Жизнь! Жизнь!» — вздохнул Илейка. Какие-то неясные образы стали носиться перед глазами — косматая красная паутина и Синегорка, скачущая на коне. Она размахивала копьем, волосы развевались, вскрикивая, неслась все дальше, дальше. Илейка не видел лица, не помнил ни одной ее черты. Хотелось открыть глаза и увидеть ее, живую, из плоти и крови. И он открыл глаза, долго смотрел в закопченный потолок. Потом снова заснул, и ему снился чудесный город, построенный маленьким умельцем. Только город этот был самым настоящим, большим, многолюдным и счастливым...
Разбудили его резкие крики, ржание лошадей и позвякивание металла. Никого в избе не было. Илейка вскочил, быстро опоясался мечом, вышел. По улице двигалось странное шествие. Впереди ехал купчина — белотелый, толстый, что гриб-боровик. Ко лбу его был привязан зеленый капустный лист от головной боли (- еще древгреки считали капусту отрезвляющим лечебсредством. – germiones_muzh.). По тугим щекам и налитому затылку скатывались грязные ручейки пота. Серые мутные глаза навыкате смотрели презрительно. Одет он был в легкий шелковый кафтан, расцвеченный диковинными травами, а под ним тугая кишка вокруг бедер — кошель с серебром. Светлая сбруя разбрасывала солнечные зайчики. За купцом следовало человек десять всадников. Длинноусые молодцы в подбитых пенькою кафтанах, с нашитыми на груди веревками, свернутыми твердыми калачами. Дружина окружила небольшую, похожую на кочевническую кибитку, крытую пыльным войлоком, из которой неслись детские вопли.
— Ма-а-мка! — кричал один,— Слышь? Куды меня везу-у-ут? Куды-ы?
— Гы-гы-гы,— тянул другой.— Ой, где... ты, ма...— и никак нельзя было понять, почему он не может выговорить слово.
— Умолкните, бесовы дети! — покрикивал на них один из всадников, десятский, и грозил плеткой.— Вот я вас! Слышь, бабы, и вы, мужичье! Отстаньте, чего вам?
— Да ка-ак же, сын-то? — плакала молодая женщина с ребенком на руках.— Высохнет до макова зернышка...
— Что тебе сыночек? Вон у тебя на руках дочка! Нарожаешь, поди, не один десяток,— гудел, словно в бочку всадник.
— Ма-а-мка! Зачем ты меня запродала? Я ведь хлеба-то совсем не ем и хлебаю редко, — продолжал тянуть мальчишка в кибитке, и женщина что-то ему отвечала.
— В одерень! В одерень! (Продажа детей в рабство) — потрясал мошною купчина.— Чем будете детей кормить, коли саранча все пожрала? Отдавайте мне их! У меня они сытые будут и одетые, и работу легкую справлять станут. Из-за вашей выгоды пекусь. По два мешка ржи отсыплю и ячменя дам, а еще серебряную монетку. Видите, как блестит! Будто чешуйка.
Илейка шел за всадником, и ему казалось, что сон все еще продолжается.
Шествие остановилось. Один из всадников, надув щеки, стал трубить в рог. Делал это он с большим удовольствием и достоинством.
— В одерень? В одерень! Саранча пожрала ваши посевы! Дети ваши станут голодать, у них будут большие, как тыквы, головы и круглые животы; ноги их искривятся, а из ушей потечет сера! Отдавайте детей в одерень! Гость из Карачева, Евламиий, обещает вам доброе обращение с ними. Они попадут в Киев на княжеское подворье, там уж дело великого князя: держать их при себе или отдать на сторону. Одно ясно — смирный и прилежный всегда найдет путь к сердцу господина, снискает его доверие и любовь и тем угодит господу богу, которому мы все молимся единым крестом.
Толстопузый перевел дух и продолжал увещевать крестьян.
— Целовал ворон курочку! — выкрикнул тщедушный парень.— Запродашь ребят черным арапам или злым уграм, а то, может, и в степи!
— Заткни глотку, горлан,— прикрикнул десятский, рыжий, с огромными серебряными шипами на сапогах,— не то проткну тебя копьем. Детей у тебя нет — не суй своего носа...
— Думайте! Крепко думайте, смерды! Помочь вам хотим. Не будь такого несчастья, остались бы с вами дети ваши. Неужто сами погибнете с голоду и детей погубите? Сироты они, как головешки после пожара, никому не нужны.
— Ма-а-а! К тебе хочу... домой... слышишь? Ни крошки в рот не возьму... ни единой крохотулечки.
— Гы-гы-гы... Ой, да где ты... ма? — всхлипывал другой, и тоненько голосила девочка.
— Девочки дешевле — ячменя на меру, меньше дам, а монетки ни одной! Только мне здоровых ребят нужно! Больных не возьму!
— Езжайте далее, не будет вам в нашем селе поживы! — кричал черноголовый парень.— Вы хуже печенегов, проклятые!
— Ах ты, синепупый,— вскипел десятский.— Вот я тебя сейчас покормлю копьецом.
Он мгновенным движением наклонил копье с остро отточенным наконечником и стальными ребрами по древку, но перед ним оказался Илейка. Он так глянул на десятского, что у того тотчас же копье клюнуло и коснулось земли. Изумленно и раздраженно смотрел десятский на Илейку. Вызывающий вид и меч на боку Илейки привели его в замешательство.
— Ты кто такой? Откуда взялся, али тебе не дорога жизнь?
— Не замай,— тихо, но с угрозой в голосе сказал Илья.
— Гляди-ка на него! А ну, ребята, возьмите его в плети! Живо!
Всадники взмахнули плетьми. Илейка обнажил меч.
— Только попробуйте, — угрожающе сомкнулся народ,— не троньте его! Это Илья Муромец, наш богатырь, мы все за него, а он за всех!
— Какой такой Муромец? — грохотал в седле десятский,— Все богатыри за княжеским столом пируют и на заставах сидят, а здесь но дорогам шныряют одни бродяги да разбойники. Евлампий! — позвал он купца.— Что прикажет делать с ними твоя милость?
Евлампий подъехал, поворочал лягушачьими глазами, оценил;
— Крамольники! Распустил вас князь-батюшка, проезда от вас, разбойников, нет!
Толпа глухо заворчала, послышались выкрики, словно камни полетели в купчину и его дружинников.
— Душегубы! Мало вы нашей крови попили! Детей наших рабами делаете! Вольный люд вам не по нраву — не идет под ярмо! Скачите от нас, не дадим детей! С голоду подохнем все, да свободными! Дергайте дальше...
— Молчать! — натуживаясь, заорал десятский, так что кровью налились глаза.— Запорю! Все ваше грязное гнездовье дымом спущу. Знаю вас! Все вы пособники Соловья, того разбойника, что залег на Девятидубье.
— А князь приказал ловить вас по лесам и дорогам! — поддержал ого купец и, меняя тон, добавил; — Пустите их...
Круг всадников тотчас же разомкнулся, и черноголовый парень с Илейкой вышли из него.
— В одерень! В одерепь! — пыхтел, что квашня, Евлампий. — Поспешайте, не то уедем! Примете голод и холод! Кто хочет устроить детей своих, чтоб не подохли с голоду? Кто?
— Я! — послышался вдруг твердый голос, и Илейка узнал своего хозяина.
Он вёл за руку мальчишку.
— Я отдам внука.
Илейка вздрогнул, словно это его продавали в рабство, и посмотрел на бледного, растерянного мальчугана, который держался за руку деда.
— Бери мальчишку, Кулотка,— обратился купчина к десятскому,— пряник дай ему.
— Постойте! — вырвалось у Илейки. — Так нельзя! Зачем продавать его?
— А затем, что сами знаем! — резко ответил старик, и начавшая было роптать толпа приумолкла.— Ничего. К какому хозяину попадет, а то еще будет жить припеваючи и меня добром поминать! Разные есть люди на земле, а голод один всегда.
— Нет, это худо! — взбунтовался Илейка, и его поддержали.
— Коли Муромец говорит худо, значит, худо!
— А что добро? Околевать? Долго ли протянешь на хлебе из мха и соломы? Сколько прошлую зиму в нашем селе детей померло, а? — с угрозой в голосе обратился старик ко всем.— Не упомните? То-то! А те, кто остался,— что они? Как ржавые гвоздики! Может, кто из вас возьмет к себе моего внучонка? Возьмете? Славный он и города может строить отменные. Возьмешь, Муромец? Давай тогда две серебряных монеты и зерно давай!
Больно кольнуло что-то в груди Илейки, но тут из кибитки снова послышались детские хнычущие голоса:
— Ма-а-м! Подойди сюда, что же ты не подойдешь...
— Ма-а... Где ты?
— Может, их тоже возьмешь, богатырь из Мурома? — кивнул старик головой на кибитку, и в глазах его мелькнуло что-то злорадное, нехорошее.— Нет небось у тебя серебряных монет?
— Да что с ним говорить! — оборвал десятский. — Давай мальчишку!
Он спешился, подошел к мальчику и взял его за руку, но тог крепко ухватился за холщовую штанину деда, и десятнику стоило большого труда отнять его.
— Держи пряник, дурень, и полезай в кузовок, живо!
Одним взмахом он кинул мальчишку в кибитку, задернул войлочный полог. Только на одно мгновение мелькнули в темноте заплаканные ребячьи рожицы. Плач усилился.
Сыпалось зерно, текло в ладонях старика золотым ручейком, в глазах Илейки темнело, все шло кругом, все казалось дурным сном — исхудалые почерневшие лица, грязные лохмотья, едва прикрывающие наготу, голая земля, по которой кое-где еще ползли насекомые. Будто сквозь дрему видел он, как повернулось колесо кибитки, огромное, тяжелое, сколоченное из дубовых досок, и с него стали сваливаться комья подсохшей грязи. Заголосили, закричали бабы, забряцало оружие, и отряд двинулся дальше. А на улице остался лежать рыхлый медовый пряник. Никто его не поднял...

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ
Tags: Муромец
Subscribe

  • гриб "пальцы дьявола"

    - растет на Тасмании и в Новой Зеландии. Научные названия Антурус Арчера, Clathrus archeri. В хвойных лесах и лугах, иногда даж в песках с сентября…

  • люди, которые смогли вести бой (всего два примера)

    - и переломить его ход. Сражаться вопреки всему... Сколько их было в прошлом? Спартанских гоплитов и русских гренадер, раджпутов и рыцарей,…

  • (no subject)

    суфий Мауляна Кутбаддин спросил человека, называвшего сябя звездочетом: - Кто твой сосед? - Незнаю, - пожал плечами тот. - Того, кто рядом,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments