germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ЕВГЕНИЙ ОПОЧИНИН (1858 - 1928. столбовой дворянин, охотник. остался в Совдепии; судьба неведома)

ЗАЙЦЫ

Павел Ильич Аборин перекинул за плечи двустволку и вышел на крыльцо. Яркое солнечное утро, полное бодрящей свежести, какая свойственна погожим осенним дням, радостно глянуло ему в лицо, согнав с него последние следы отупения, оставленного долгим сном.
И будничный вид маленькой усадьбы с ее старыми нависшими крышами, такой печальной под серым небом, казался теперь повеселевшим. Поредевшие деревья сада, бурая, обожженная утренниками трава, даже покосившаяся ветхая решетка с зеленеющими пятнышками мха -- все казалось подробностями общей привлекательной картины.
Вдали, за широкой гладью поля, резко оттеняя темный гребень хвойного леса, рдели на солнце лиственные курени. Наполовину облетевшие ветви деревьев, словно разубранные алмазами, искрились и сверкали замороженными утренником каплями недавнего дождя. Все кругом, от бледной синевы неба до пушистого ковра из палых листьев у лесной опушки, было празднично и нарядно.
Пройдя за околицу своей Нефедовки, Павел Ильич почему-то оглянулся назад и, залюбовавшись, невольно приостановился: таким миром, уютом, такой тишиной веяло от одинокой маленькой усадьбы. Красная кровля дома с двумя белыми трубами на разноцветном фоне сада, серые крыши служб; там, направо, за изгородью огуменника -- золотистые ометы яровой соломы и целые ряды приземистых зеленовато-бурых стогов; все близкое, привычное, родное и в то же время всегда новое и привлекательное... И бесконечно далекой, забытой и ненужной показалась Аборину его недавняя жизнь в большом городе, полном шума и суеты. Он оставил ее, эту жизнь, только на время короткой осенней охоты, а теперь ему. хотелось пробыть здесь, в этой тишине долго-долго до самой зимы, даже всю зиму, забыв о всяких делах, обязанностях, о семье, жившей в столице и только на лето приезжавшей в Нефедовку.
"Кто знает? -- думал Павел Ильич.-- Может быть, здесь в полном одиночестве я вновь почувствую так давно неиспытываемую мною жажду творческого труда, буду работать с наслаждением и порывом..."
Павел Ильич пересек наискось поле, прошел небольшой перелесок и очутился на краю огромной сечи. Только тут, очутившись у цели своего сегодняшнего похода, он вспомнил, что не зарядил еще ружья. Звякнув затвором, он вложил патроны и зашагал, путаясь ногами в высокой высохшей метелке, словно ковер, устилавшей сечу.
Прорезанная кое-где изгородями и осеками, у которых так любят ложиться зайцы, перемежаясь росчистями и нивками, сеча тянулась далеко впереди, заканчиваясь синеющей на горизонте лесной гривой. Черные пеньки, оставленные давнишним пожаром, кое-где сухие остовы дуплистых осин и кустики чахлого ивняка как будто еще более оттеняли унылое однообразие неоглядной вырубки, и она рядом с веселыми куренями лиственного леса при свете безоблачного дня казалась мрачной пустыней.
Аборин шел через сечу, посматривая вперед, и думал... Он думал о том, что наступил конец веселой, увлекательной охоте с подружейной собакой: тетерева уже давно не выдерживают стойки, бекасы "прошли", "прошли" и вальдшнепы. Единственно, что еще оставалось, это охота на зайцев.
Охваченный думой, охотник не заметил, как в стороне из небольшого куста, окруженного посохшим бурьяном, выскочил заяц. Павел Ильич увидал его, когда, забавно прижав к голове свои длинные уши, он несся вперед, мелькая начавшими вылинивать седоватыми боками. Затем он внезапно отсел на задние лапы и замер в этой позе, очевидно, стараясь уловить, откуда идет испугавший его шорох.
Расстояние было на хороший выстрел. Охотник привычным движением вскинул ружье... Грянул выстрел и могучими отзвуками прокатился по соседним лесным куреням. За легким облачком дыма Аборин видел только вскинувшийся впереди серый с белым комок, который вдруг исчез.
"Должно быть, промахнулся",-- подумал Павел Ильич и неторопливо пошел по направлению выстрела. Однако, еще не доходя шагов пяти до места, он убедился, что выстрел был удачен: заяц лежал на боку, слегка подергивая длинными задними лапами... Широко открытые круглые глаза с тупым недоумением смотрели куда-то вверх. Тонкие передние лапки были беспомощно и как-то странно согнуты. Серую пушистую, начавшую местами белеть, шерстку кое-где покрывали темно-красные пятна... Чем-то ненужным, страшно неподходящим и тяжелым казались они на этой наивно-беспомощной фигурке раскинувшегося, словно во сне, забавного зверька, и их хотелось смыть с него, удалить, чтобы не видеть более, забыть...
Как всегда при охоте на зайцев, жестокое удовольствие удачи сменилось у Павла Ильича поздним сожалением.
"Зачем я его убил? -- спрашивал он себя, глядя на распластавшегося зверька. -- Что он мне сделал? Жил он на воле, не мешал и не вредил никому... Окруженный врагами, он был защищен от них только своей трусостью, заставлявший его бежать без оглядки при малейшем шорохе. А сколько у него врагов! На первом плане, конечно, человек, которому нужна его мягкая шкурка, его жалкое мясо, затем -- лиса, волк и даже сова... Все они сослеживают его, подстерегают... Но ведь это тоже звери, животные! А я? Неужели и во мне живет зверь?"
Эти размышления не помешали, однако, Аборину пристегнуть поверх крышки ягдташа убитого зайца и двинуться снова на охоту. "Могут встретиться тетерева, куропатки",-- как бы оправдываясь перед кем-то, говорил он себе, но в глубине души прекрасно сознавал, что сейчас же, вот тут, рядом, выскочи еще заяц, и он будет по нему стрелять и убьет, бессильный в борьбе с владеющей им страстью...
И как на грех, на этот раз то и дело попадались зайцы. Правда, как всегда в свежие и тихие осенние дни, когда на большом расстоянии слышен всякий шорох, они вскакивали с своих нагретых лежек далеко от охотника, но Павел Ильич много раз видел, как они вскакивали от осека или из кустов и, закинув уши, убегали со всех ног. Иные на мгновение отсаживались, но тут же пускались в бегство, причем утекали с такой быстротой, что не было возможности уследить за отдельными перескоками: в необыкновенной быстроте движения они сливались в сплошной бег и были незаметны. Охотник, все более и более горячась, стрелял раз за разом, но безрезультатно. Недавнее раскаяние было теперь забыто. Наоборот, горький осадок неудачи вызвал раздражение против тех же неповинных зайцев, и Павел Ильич поругивал их про себя. "Ишь, удирает, негодный!" -- говорил он, видя, как серый зверек быстро скачет в высокой сухой траве.
Наконец, утомясь донельзя, охотник присел на высокую кочку, с наслаждением прислонившись спиной к обгорелому пню. Он сидел так, положив рядом с собой стволами вперед заряженное ружье, и, весь отдавшись отдыху, задумчиво следил глазами за синими струйками дыма от своей папиросы, плававшими в тихом, безветренном воздухе.
Вдруг стволы ружья, находившегося у него под правой рукой, словно сами собой, скользнули с кочки... Павел Ильич, ничего не подозревая и думая, что ружье просто съехало с крутого края его сиденья, попробовал задержать его за концы стволов, но они с силой вырвались из его руки. Тогда вне себя от изумления, думая, что грезит, он вскочил и обернулся...
-- Не ворошись! -- словно сквозь сон, услышал он грозный окрик.-- Не то...
Поразительно четко щелкнули в тишине на взводах курки, и прямо в глаза Павлу Ильичу уставились два темных отверстия стволов... Они с леденящей неподвижностью, словно темные глаза смерти, смотрели на него, и он замер под их слепым, загадочным взглядом... Волна крови прилила к голове и на мгновение затуманила сознание, но тут же отхлынула. Ноги как-то сразу ослабли и едва держали отяжелевшее, словно не свое, тело.
С поразительной ясностью мелькнули в голове Павла Ильича и показались такими далекими, недосягаемыми картины недавней жизни: просторная столовая с яркой висячей лампой, большой стол с самоваром на сияющем подносе, кругом -- жена, маленький сын на высоком стуле, старшие дети, немка-гувернантка... Одна за другой с головокружительной быстротой сменялись картины, а темные, глубокие отверстия, не переставая, смотрели в глаза... Казалось, весь мир сосредоточился в них и за ними нет ничего -- ни огромной сечи, ни куста невысокого тальника.
Вдруг два темных пятна, упорно смотревших в глаза, сразу исчезли... Только тут Павел Ильич увидал, что против него в пяти-шести шагах стоит, держа наперевес его ружье, дюжий мужик. Коротко остриженная голова, холщовая рубаха казенного образца с завязками у ворота, видневшаяся из-под распахнутого на груди "сменного" пиджака,-- все красноречиво говорило о недавней жизни в остроге...
-- Что, барин? Испугался? Ну, то-то вот...-- услышал Павел Ильич насмешливый голос.-- Всякому свой черед: ты -- за зайчиками, а мы, стало, за тобой! Ну, что ж стоишь-то, как пень? Сымай сумку-то!.. Да и патронташку тоже... Куды она тебе без ружья-то?
Аборин дрожащими руками скинул с себя патронташ и сумку с притороченным к ней зайцем и бросил по направлению к мужику. Потом, не дожидаясь приказания, он вынул из кармана кошелек, серебряные старые часы, которые всегда брал с собой на охоту, даже портсигар и все побросал в одну кучку.
-- Экий ты умный! -- похвалил мужик.-- И говорить не надо -- сам понимаешь. Ну, а теперь ходу! Одежи твоей мне, так и быть, не надо... Да гляди, беги шибче, а то как бы не раздумать...
И снова в голосе его послышалась угроза...
Павел Ильич на мгновение уловил брошенный на него взгляд с выражением веселой насмешки, повернулся и пошел... Он почувствовал, как будто рука, с силой сжимавшая его горло, внезапно разжалась, и ему сразу стало легче дышать.
-- Эй, ходу! -- услышал он у себя за спиной.-- Шибче, говорю, ступай! Ну!..
Надежда на освобождение, на жизнь как-то сразу заглушила последние остатки сознания человеческого достоинства... Животный, заячий страх охватил безоружного охотника. Он сначала прибавил шагу и вдруг побежал... Вслед ему неслись громкий смех, улюлюканье и насмешливо-ободряющие крики... Пара зайцев один за другим выскочили из-под осека впереди Павла Ильича, отсели в нескольких шагах и снова бросились наутек, но он не замечал их и бежал за ними следом с быстротою гончей...
Только в поле, у самой усадьбы, Павел Ильич остановился и перевел дух. Низко опустив голову, побрел он домой. Кругом сиял тот же ясный, безоблачный день, но он не находил теперь ничего привлекательного в своей усадьбе, его не увлекала больше ее тишина... Наоборот, казалось, что все кругом: и поле, и сад, и темная гряда леса там, на горизонте,-- все дышит какой-то смутной тайной и угрозой.
Наскоро уложившись, Аборин в тот же день поехал на станцию, стараясь поспеть к поезду в Москву. Лошади бежали привычной мерной рысцой. Уныло позвякивал колокольчик, и в его ритмическом звоне Павлу Ильичу чудилось бесконечно повторяемое слово: "заяц", "заяц"...
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments