germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ЕВГЕНИЙ ОПОЧИНИН (1858 - 1928. столбовой дворянин, охотник. остался в Совдепии; судьба неведома)

ЛЕСНЫЕ ПЕВЦЫ
(очерк)

- а что, Артемий Иваныч, глухари еще не поют? - спросил я не без сердечного трепета своего всегдашнего спутника по лесным дебрям старика Лощакова.
- Какое тебе не поют! Март месяц, почитай, к концу, да чтобы не пели... Тритенесь (Третьего дня. - Примеч. автора.), скажу я тебе, пошел я в Рукава послушать, так думал, уши обобьют, столько их набилось.
- Ну, уж и уши обобьют! - заметил я не без сомнения на гиперболическое определение Артемием количества глухарей. - А ты убил ли хоть одного?
- Убить-то я не убил, а кабы захотел, так убил бы и не одного. Я ружье-то взял для повады, стрелять и не думал: тока не захотелось разбивать, дай, думал, приведу его к целенькому. А вот ты меня же и высмеял...
- Ну, полно, и не думал я тебя высмеивать, - стараюсь я умилостивить Артемья и прямо ставлю вопрос:
- Когда думаешь собираться-то?
- А ежели думно, так зевать не надо, в ночь надо идти, - оживляется старик, - а то Максимка да Сергей живо обделают, придешь к одним перышкам...
Нестерпимо долго тянется время до желанного вечера, несмотря на то что часа два проходят за делом: старательною чисткой ружья, снарядкою патронов, осмотром сапог, сборами необходимых припасов и вообще охотничьего багажа. Наконец наступает и вечер. На закате, когда в окнах появляется багряный отблеск красивой весенней зари, начинает сильно морозить. Это нас радует, так как вопрос, подымет ли наст в марте в самом, начале глухариного тока, когда в лесах лежат еще глубокие снега, имеет не только существенное, но даже решающее значение. От крепости наста прямо-таки зависит успешность охоты. Бывает, что неопытные, но ярые охотники пустятся в лес, "не спросясь броду", доберутся кое-как на разъезжающихся в стороны лыжах до тока, подшумят несколько токовиков и, бросив с досады лыжи, пойдут ухать чуть не по шею... Нечего и говорить, что при таких условиях нельзя ждать успеха: измучаются они вконец и на утре чуть живые от усталости выберутся из лесу, с чем пришли.
Мы с Артемьем знали это хорошо и потому с большим интересом следили за постепенно усиливающимся морозом. Несколько раз еще раньше, чем стемнело, старик выходил в поле за моей усадьбой и топтался в снегу.
- Подымает! - извещал он меня после этого с удовольствием. - А все же надо попробовать и в лесу, ведь на току-то не в поле.
И он действительно, когда вызвездило и мороз достиг наибольшей силы, отправился в ближний сосняк и там пробовал крепость наста.
- Хошь на лошади поезжай! - успокоил он меня после этих экспериментов.
Чтобы достигнуть обетованных Рукавов, где, по словам моего спутника, было столько глухарей, что они могли "обить уши" охотникам, нам предстояло пройти верст шесть большею частью глухим лесом, и потому медлить не приходилось. Снарядившись как следует и перекинув за плечи ружья, пустились мы в путь, не без тревоги думая, простоит ли до восхода та чудная тихая погода, которая установилась теперь?
- Рано на место-то придем, - говорит мне Артемий, встряхиваясь на морозе в своем коротеньком зипунишке, - боле двух часов не пройдем. Ну, да лучше отдохнем, посидим у огонька - запас в карман не лезет...
- А скажи-ка, Артемий Иваныч, один-то ты часто ходишь на ток? - пытаюсь я завязать разговор со своим спутником, чтобы как-нибудь сократить время дороги.
- Нет, совсем почитай не хожу: стар стал, пристаю скоро, да и слышать стал не то чтобы оно плохо, а хуже прежнего. А еще, скажу тебе, - Артемий пошел тише и понизил голос почти до шепота, - боязно мне стало ходить одному... И началось это летось, когда кто-то шапку у меня унес...
- Как шапку унес?
- Да так... Шел это я ночью по Залесному, дело было уже на утре, было почитай бело, и тетерева заиграли. Слышу, один бормочет недалеко. Я и присел в кустике, начал манить тетеркой - авось, думаю, подлетит. Только сижу это я, то чуфыкаю, то в тетерочий манок бью, и вдруг - как что-то зашипит надо мной да как хватит меня по голове, так я и не опомнился. Гляжу - шапки-то на голове нету. Вот уж тут я и вовсе испугался, индо волосы зашевелились...
- Чудак ты! Ведь это, наверно, ястреб унес у тебя шапку. А какая шапка-то была?
- Шапка была хорошая, меховая...
- Ну вот: сам-то ты в кусту спрятался, а головой зашевелил - он и подумал, что какой-нибудь зверек или птица. Налетел, схватил, да и был таков...
- Сказывай! Знаю я, какой это ястреб - "вольный" это, а не ястреб. Нешто птица когда на человека нападет!
- Какой же это "вольный"?
- А такой, что ночью про него и говорить не годится, - с досадой обрывает разговор старик, но, видно не утерпев, после короткого молчания восклицает:
- Какой "вольный"! Не бойсь, как-нибудь сам узнаешь, какой он бывает. Я вот тоже не знал, а как он меня выводил по лесу-то больше двух суток, так и узнал...
- Как это выводил? Заблудился ты, что ли?
- Смерть не люблю я, когда ты этак говоришь! По-твоему, все просто: заблудился, да и шабаш. Ведь я, голова, лес-то как свою избу знаю, а ты "заблудился"! Говорю, "вольный" водил, так оно и есть...
- Да ты не сердись, а расскажи...
- Что рассказывать-то? В третьем году пошел это я на Займища за зайцами и, вот тебе крест, не лгу, вышел в понедельник, а вернулся в середу близ полден, почитай что на четвереньках и без языка. А все из-за чего? Из-за того, что вышел без молитвы... Пошло все с пустяков: только что вечерять стало, как я из дому-то вышел, и в самой заполице убил я косого. Ну, хорошо. Повесил я его на кушаке за спину и иду дале. Только, братец ты мой, прошел я этак с версту, вижу - еще косой сидит на поляне, на самой-то опуши. Приложился я в него, только бы курок спустить, а битый-то заяц у меня за плечами как завячит! Свету я не взвидел, перекинул его из-за спины да об землю, а сам наутек... Бегу, молитву читаю, боюсь и оглянуться. Долго ли я бежал - и сам не знаю, а как умаялся и остановился, гляжу - будто лес мне незнакомый: курени какие-то пошли да межи. Я в оборотную, гляжу - и там незнакомое место. Что же ты думаешь? Походил я, походил, измаялся вовсе, а тут стемнело, ночь темная-претемная; нечего делать - закрался я в чащу да и ночевал под елкой, утром, думаю, по солнышку выйду... Проспал я кое-как, а наутро-то тучи кругом, дождь, солнышка нет и в помине. Нечего делать, пошел наудачу; иду да дивлюсь, куда это я зашел: место вовсе незнакомое - ямы, бугорки, а лес страшенный, страшенный, глядишь - шапка валится... Долго ли я так проходил, не знаю, только слышу, кто-то аукается. Обрадовался я, крикнул и пошел на голос, иду да покрикиваю, а он мне откликается. Только что же это за чудо? Я иду на голос, а он ближе не стает, все откликается дале, ровно от меня уходит... Вот уж тут и догадался я, кто это меня водит, да опрометью назад. И сделался я ровно без ума: то пойду, то побегу, взад да вперед, в одну сторону да в другую, а тут ночь опять наступила, опять я в чащу да под елку... Только наутро, и то близ полден, простил меня господь, не дал пропасть, вывел... И как я вышел, сам не знаю. Уж и кричал-то, и аукался, и плакал - ничего не слышно. А сам все иду. Гляжу, вдруг - огород. Ну, думаю, слава те, господи! Не прошел я по нем и ста сажен, как натолкнулся на забор, а за ним увидал и наш вырубок, вот что за Слепущим-то Починком... Как я до нашего поля добрался - ничего не помню, а там у самых овинов упал и пополз на четвереньках; в голове мутится, хочу крикнуть - не могу. Спасибо, пастушонко увидал да мужиков позвал, а то так и остаться бы мне у овинов...
Старик замолчал и остановился. Остановился и я передохнуть немного и покурить. Мы были уже на узкой лесной просеке, отделяющей Рукава от других лесных дач, но до места было еще не близко. Лес пошел крупный, строевик. Кругом была кромешная, непроницаемая тьма, и просека была заметна только вверху, откуда виднелась узкая полоса неба, усеянного звездами. Прошли мы еще побольше часа, наконец, Артемий остановился и сбросил из-за плеча ружье.
- Здесь посидим малость, а там и слушать надо: нынче рано заиграют, - сказал он шепотом, усаживаясь прямо на снегу под огромной сосной. - Огня-то лучше не будем разводить, а то как бы не спугнуть: бывает, что и сюда вылетают -- с вечера вылетят, да и сидят, а как светать станет - смотришь, и запоют.
Сели мы и принялись ждать среди мертвой тишины, нарушаемой только потрескиванием мороза. А лес стоял таинственный и темный, словно сплошная черная стена, напоминая сказочное царство смерти... Прошло около часа. Сквозь черную завесу ночи начали пробиваться между верхушками дерев пока еще слабые, едва заметные пятна бледного света, затем они постепенно стали сливаться в сплошной фон, на котором все резче и резче обрисовывались кудрявые шапки сосен и пирамидные вершины елей. Наконец, рассвет особенно со стороны восхода стал заметен совсем: теперь видны были уже не только очертания вершин, но и огромные сучья сосен, протянутые словно руки титанов. Откуда-то издалека донеслось пение петуха...
- Пора идти, - сказал Артемий и поднялся.
Мы разошлись, условившись окликнуть друг друга по окончании охоты. Отойдя шагов двести от нашего привала, я остановился и стал слушать. Нет, не слыхать пока ничего; среди мертвой тишины долетает только еле слышное поскрипывание шагов моего проводника да потрескивание деревьев. Я прошел еще немного. Вдруг впереди меня раздался звук, похожий на звонкий треск сломанного сухого сучка... "А, - думаю, - это прилетел и грузно уселся глухарь". Присев на протянувшуюся по снегу огромную валежину, я стал ждать. Послышался еще такой же звук, затем, спустя немного, еще и еще, и, наконец, совсем рядом со мной, где-то в вершине раздалось негромкое характерное щелканье, напоминающее собой прищелкиванье заик, когда они, силясь произнести какое-нибудь слово, прижимают язык к нёбу и издают щелкающий звук. Я замер, удерживая дыхание. Скоро во всех сторонах, ближе и дальше, послышались такие же звуки, лес начал оживать, и вдруг с одной из ближних сосен посыпалось в воздух ритмичное щелканье, которое, быстро учащаясь, перешло в не менее ритмичное громкое стрекотание, похожее на звуки, издаваемые натертой сырым песком лопаткой при точенье косы. Стрекотанье резко обрывалось и снова переходило в щелканье, повторяясь с полным однообразием. На эту странную песню немедленно откликнулась другая, там третья - и скоро весь лес кругом щелкал и стрекотал, а задумчивые вершины могучих дерев, бестрепетные, строгие, словно внимали этим таинственным звукам...
Сидя на своей валежине, я рассмотрел на одной из сосен огромную птицу. Наклонив голову, широко расставив крылья и подняв кверху хвост, она бегала взад и вперед по толстому, кривому суку. Расстояние было невелико, мне не приходилось даже и подскакивать к токовику. Я поднял ружье и приготовился стрелять...
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments