germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ЧТО МОЖЕТ НАТВОРИТЬ РЫСЬ (Швеция, начало XX века)

...трудно в хозяйстве без скотины. Правда, у них оставался Боббе, но от него не было ни шерсти, ни молока. Как бабушка говорила: от собачьего лая жиру не прибудет.
На чердаке стоял футляр от часов, а в нем хранились все бабушкины сбережения - около десяти крон. И не успел выветриться запах курятины на кухне, как копилка опустела.
Бабушка надела праздничные башмаки, повязала голову платком и зашагала через Бранте Клев.
Близилась весна, стояла та пора, когда мерлан мечется в водорослях и хватает крючок, как очумелый. Миккель сидел на крыльце и обгладывал куриную косточку. С утра прошло уже много времени, и курица совсем остыла. Вернее - то, что от нее осталось... В сарае было пусто.
- Бэ-э-э-э! - раздалось вдруг на Бранте Клеве.
Миккель выронил кость.
- Бэ-э-э-э! - донеслось опять сверху.
Понятно: не лось, не лиса - просто овца.
А вон и бабушка показалась. Она несла овечку на плечах, так что ноги свисали впереди - по две црги с каждой стороны. Овечку недавно остригли, она зябла и жевала бабушкино ухо.
- Ну-ка, пойди наведи порядок в сарае! - крикнула бабушка еще издали. - Первую неделю придется ее взаперти держать, не то убежит в лес!
Уже вечерело. В сарае закипела работа. Из курятника выметали перья и щепки. Мусор вон, солому в дом. Подумать только - овечка! Но как же назвать бедняжку? Овца блеяла и дергала веревку, все на волю рвалась.
"Ульрика, - решил Миккель, - вот как мы ее назовем. А по фамилии - Прекрасношерстая".
В этот самый миг овечка вбежала в сарай, подгоняемая бабушкиным башмаком.
- Бэ-э-э-э!
На шее овцы висела веревка. Миккель схватил ее и запрыгал вместе с Ульрикой. Наконец ему удалось привязать ее за крюк в стене.
Так у них завелась скотина. Правда, у богача Синтора было сорок восемь овец, но зато ни одной Ульрики.
Вот только беда, что вокруг постоялого двора трава больно жидкая. Конечно, овечке много не надо, но с одного воздуха да воды не разжиреешь, и овца до того отощала, что все ребра выступили. Она глодала деревья, грызла жестянки и вообще все, до чего могла добраться, а жиру все не прибывало.
- Ничего не поделаешь, придется везти ее на Островок, сказала бабушка. - Завтра и повезем.
Островок находился посередине залива и принадлежал богатею Синтору, а жили на нем одни чайки да сороки.
- Только-только пообвыкла и с Боббе подружилась! вздохнул Миккель.
- Придумай что-нибудь ты, - ответила бабушка.
Боббе начал знакомство с того, что попробовал съесть Ульрику. Теперь он лежал на полу и храпел, зарывшись мордой в ее теплую шерсть. Овечка тоже храпела. Мерзнуть ей не приходилось, но и досыта наедаться - тоже.
Другого выхода не было. Бабушка пошла к Симону Тукингу просить лодку. Он, правда, только что спустил ее на воду, но сказал, что протекать вроде не должна. Миккель сел на весла, а бабушка устроилась на корме, крепко держа Ульрику, которая кричала так, словно ее кололи шилом.
- Не хочется ей туда, - сказал Миккель.
- По-твоему, пусть околеет с голоду у нас на глазах? отозвалась бабушка. - Оттолкнись посильнее правым веслом, так никогда не отчалим.
Миккель оттолкнулся. Боббе стоял на берегу и скулил, овечка вторила ему. Миккель стал грести.
- Ульрика, - приговаривал он с каждым взмахом весла, ты не горюй, Ульрика. Я тебя каждый день навещать буду. И Боббе тоже. Ты разжиреешь, как богатей Синтор. А по воскресеньям буду тебе морковку привозить.
На полпути к острову в лодке появилась вода.
- Протекает! - завопила бабушка. - Греби, Миккель, греби, пока жизни не решились!
- Я и так гребу, - ответил Миккель. - Сидите тихо, не качайте лодку! Лучше вычерпывайте!
Но черпак лежал под скамейкой, а на скамейке сидела бабушка. К тому же бабушка боялась выпустить овечку.
Вода все прибывала. Ульрика попробовала ее - невкусно, соленая... Бабушка обещала, если доберется живая до берега, каждое воскресенье ходить в церковь, не глядя, что туда десять километров с лишком. Когда будет сухо, конечно, - ведь башмаки-то дырявые! Миккель греб так, что пальцы ныли.
- Неужели вы не знаете стиха, чтобы вода в лодке не прибывала?! - крикнул он.
Бабушка обняла овечку, которая собралась уже прыгать за борт, и стала бормотать все стихи, какие помнила, - и от грома, и от пожара. Потом прочла их шиворот-навыворот.
Так уж было заведено у здешних людей: как что случится читать стишок.
- Не могу припомнить подходящего, - пожаловалась бабушка. - А от засухи стих не сгодится?
Миккель не знал, но считал, что попытка не повредит.
Так и так - тонуть.
Тем временем Ульрика твердо решила, что лучше тонуть в море, чем в лодке. Бабушка Тювесон стояла на коленях в воде и держала ее за зддние ноги - передние уже болтались за бортом. И надумала бабушка испытать стишок от засухи; его часто читали в этих краях лет шестьдесят назад:
Дождик, дождик,
Хлынь скорей
И картошку
Нам полей!

Казалось бы, какой толк от такого стиха, когда тонешь?
Но, так или иначе, овечка угомонилась и решила, что лучше погибать в лодке с друзьями вместе. А в следующий миг они уже подошли к острову.
- Кому суждено с голоду помереть - тот не утонет! вздохнула бабушка и взялась за веревку. - Кончай грести, Миккель, дальше я сама управлюсь.
Она вылезла за борт и пошла вброд к берегу, таща за собой лодку.
Островок насчитывал двести шагов в длину и половину того в ширину. Зато вереска тут было вдоволь, а овцы едят вереск, когда нет ничего лучшего. И трава росла в расщелинках. И родник журчал под скалой.
Все лето жила овечка Миккеля Миккельсона на острове и стала круглая, как богатей Синтор.
Пролив между берегом и островом был всего двадцать шагов в ширину; в засушливые годы его ничего не стоило перейти вброд либо по камням.
В ту весну сильный северо-восточный ветер принес засуху, и от пролива остался бурый проток глубиной полтора метра.
Шестого июня, в тот самый день, когда бабушке Тювесон исполнилось семьдесят четыре года, Миккель попросил у Симона Тукинга лодку и отправился на Островок. Он вез с собой морковку - любимую овечью еду. Стояла духота, собиралась гроза, и он издалека услышал блеяние овечки.
Она прыгала и скакала по каменным плитам так, будто за ней гнался волк. Странно... Раньше она не боялась грозы.
- Ульрика! - окликнул ее Миккель. - Что с тобой, Ульрика?
Овца все блеяла. Тогда Миккель показал ей морковку опять не помогло. Наконец, он причалил, привязал лодку и пошел на бугор. Ульрика затрусила следом.
Миккель любил смотреть вдаль сверху. Если покажется бриг "Три лилии", он первым увидит его! Позор тому, кто теряет надежду.
- Ну, ну, Ульрика, славная, вот тебе морковка, - успокаивал он овечку.
Но она мотнула головой, отскочила в сторону и опять заблеяла. Гроза не шла, только громыхала где-то вдалеке.
Миккель лег на вереск и стал смотреть в море. Хоть бы один парус!..
Он вздохнул и повернулся лицом к проливу. Овечка легла рядом с ним; слышно было, как колотится ее сердечко.
Вдруг Миккель заметил тень. "Кошка, - подумал он и удивился. - Чья? Кто станет держать здесь свою кошку?"
Он присмотрелся. Нет... эта будет побольше кошки...
Настоящий зверь стоял по ту сторону пролива и нюхая воздух... Вот он присел и прыгнул на первый камень. Холод пробежал по спине Миккеля до самых пяток.
Рысь! Ну конечно, рысь!
Слышно было, как царапают о камень когти. Овечка притихла и тоже смотрела.
"А еще в деревне говорят, будто рыси все перевелись", подумал Миккель и пожалел, что он не старше на десять лет и что у него нет ружья.
Тогда бы он...
Рысь выскочила на берег, принюхалась и фыркнула.
Она была больше дикой кошки, мех блестел, когти скребли землю. "Когда рысь злая, она и на человека кинется", - сказал однажды Симон Тукинг.
- Господи, сбрось ее в море, - шептал Миккель, - пришиби ее камнем, чем хочешь, только спаси Ульрику!
Камнем?..
Он лежал на животе, и рука его скользнула по твердым, холодным камням. Овечка не двигалась.
- Не шевелись, Ульрика, - шепнул Миккель. - Может, не заметит...
Но рысь уже заметила. И тут он понял, что напугало Ульрику: овцы издали чуют хищников. "У одной овцы чутья больше, чем в десяти человечьих носах", - говаривал Симон Тукинг.
Всего пятьдесят шагов отделяло их от рыси. Миккель прикинул глазом. Прямо перед ним скала обрывалась вниз на три метра. Здесь рысь не пройдет. Она будет красться в обход: рысь - хитрая тварь. И оба, Миккель Хромой Заяц и Ульрика Прекрасношерстая, окажутся в западне. Этому надо помешать. Но как?
Он осторожно обернулся. Камни, что поблизости, слишком малы - ими не пришибить рысь. Большие ему не под силу поднять. А если катить?
Миккеля бросало то в жар, то в холод. Катить... потом три метра... еще как полетит! Только нужно изловчиться, чтобы попасть прямо в рысь. Но сначала - подкатить камень к краю.
Он отполз назад и попробовал сдвинуть валун. Подался... Но поднять его невозможно, только катить.
А внизу громко скребли когти: рраз, рраз. Длинные острые рысьи когти... Голодное рысье брюхо... Горящие рысьи глаза... Овечка дрожала всем телом, но не двигалась с места.
- Тихо, тихо! - шепнул он. - Потерпи еще, Ульрика, еще чуть-чуть. Сейчас мы...
До чего же тяжелый валун! Неужели не справиться?..
Пошел... медленно-медленно... пошел!
Когти перестали скрести.
- Ага, стоишь, слушаешь, - шептал Миккель. - Знаю я тебя! А теперь к скале идешь. Иди, иди!
Еще несколько метров, и валун будет у края. Хоть бы успеть вовремя...
- Ну-ка, Ульрика, подвинься немного, самую малость.
Снова заскребли когти. Только бы не свернула в сторону, не то...
- Встань, Ульрика, - шептал Миккель, подталкивая овечку. - Ну, поднимись же.
Овечка не хотела подниматься.
- Не то она обойдет нас, понимаешь? А если увидит тебя сейчас, то забудется и прыгнет, попробует сразу достать. Вставай!
Ульрика встала на дрожащие ноги и заблеяла. Что-то зашуршало, потом шлепнулось. Ага, прыгнула! И не дотянулась...
"Ну, Миккель, поднатужься..."
Ему нельзя показываться рыси, не то она свернет и обойдет их с тыла, хитрая тварь. Вереск трещал под валуном.
Еще пять сантиметров...
Снова шум: рысь прыгнула второй раз - каких-нибудь полметра не достала. Шлепнулась обратно и на мгновение замерла.
Пора!
Камень полетел с обрыва. Снизу донесся вой и шипение.
Потом глухой рокот - валун катился дальше, в море.
И... тишина.
Миккель зажмурился и притиснул Ульрику к себе.
- Милая, славная Ульрика, - прошептал он, - погляди ты, я боюсь.
Ульрика храбро заблеяла. Миккель встал на колени и поглядел вниз. Рысь распласталась на камнях и не шевелилась.
Когда Миккель греб домой, рысь лежала на носу лодки, рядом с якорем. Глаза ее были закрыты, когти выпущены, кисточки на ушах торчали вверх.
А Ульрика Прекрасношерстая грызла морковку на пригорке…

УЛЕ МАТТСОН «БРИГ «ТРИ ЛИЛИИ»»
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments