?

Log in

No account? Create an account
germiones_muzh
05 August 2018 @ 09:54 pm
вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!
 
 
germiones_muzh
когда человек идет по улице рядом с милиционером, то всем ясно, что его ведут в милицию. И когда его ведут, то понятно, что ничего хорошего он не сделал. Скорее всего он разбил окно, или подрался, или украл чего-нибудь.
Толик шел по улице рядом с милиционером, и ему казалось, что на него смотрят все прохожие. Конечно, они думали, что он разбил окно, подрался или украл чего-нибудь. И Толик боялся встретить кого-нибудь из знакомых.
А прохожие смотрели на Толика с любопытством и почему-то улыбались. Особенно не понравился Толику один толстый дядька. Мало того, что он сам был толстый! Мало того, что он нес под мышкой расстегнутый толстый портфель, набитый толстыми апельсинами! Мало даже того, что улыбаться он начал чуть ли не за сто метров до Толика! Он еще и сказал, проходя мимо:
— За что забрали, товарищ старшина? Отпустите. Его мама ждет.
И засмеялся, очень довольный своей толстой шуткой.
Старшина буркнул что-то непонятное. А Толик подумал: «Вот хорошо, если бы забрали сейчас этого толстого дядьку в милицию. И отобрали бы апельсины. И сидел бы он за решеткой, и плакал, и просился, чтобы его отпустили. А дома сидели бы у окна и плакали его толстые дети, потому что им никогда в жизни уже никто не принесет апельсинов». (- как всякий нетолстый советский мальчик, Толик предубежден против толстых. Превратности метода, как сказалбы Алехо Карпентьер. - germiones_muzh.)
Толстяк уже прошел, а Толик все еще смотрел ему вслед. Вдруг произойдет чудо, и толстяка все-таки заберут. Толику очень хотелось этого. А когда очень хочешь, то ведь может случиться и чудо… Вот он сейчас пойдет через дорогу и будет переходить ее неправильно — немного правее или немного левее белых полос на асфальте, или пойдет по красному свету. Тогда — свисток, и… толстые дети никогда не получат апельсинов.
А толстяк между тем подошел к краю тротуара и… Чудо! Произошло чудо, о котором мечтал Толик! Толстяк переходил улицу прямо по белым полоскам. И тут все было правильно. Но он шел по КРАСНОМУ свету! Вот оно, чудо, которое всегда может случиться, если его очень хочешь!
Но оказалось, что вышла только одна половина чуда. Вторая, главная половина, не получилась. Напрасно Толик ждал свистка. Толстяк спокойно перешел улицу и протиснулся в двери продуктового магазина. И никто не свистнул. И Толику стало до слез обидно. А тот, кто должен был забрать толстяка, в этот самый момент легонько подтолкнул Толика в спину и сказал:
— Не задерживайся, мальчик, не задерживайся. Мне на пост нужно возвращаться.
Уже в третий раз попадался навстречу Мишка Павлов. Каждый раз он забегал вперед и проходил мимо, подмигивая левым глазом. Всем видом Мишка старался показать, что он с Толиком заодно. Но помочь Мишка, конечно, ничем не мог. Даже тем, что, отойдя на безопасное расстояние, строил рожи не то спине милиционера, не то проезжающему автобусу. Возле милиции Мишка отстал, и Толику стало совсем тоскливо. Вдвоем было все же как-то веселее.
В отделении милиции за барьером сидел капитан и писал что-то в толстом журнале. Увидев Толика и старшину, он усмехнулся.
— Вы зачем, Софронов, ребенка привели? Разве забыли, что у нас детская комната на ремонте?
— Так точно, забыл, товарищ капитан, — сказал старшина.
— А может, вы не забыли, а просто на посту стоять надоело? Решили прогуляться?
— На улице — погода, товарищ капитан, — сказал старшина. — Это не зима. Сейчас на улице — одно удовольствие. А вот мальчик, товарищ капитан, очень странный. С одной стороны, говорит: мать у него на фронте погибла…
— Не погибла, — едва слышно возразил Толик. Но его никто не услышал.
— С другой стороны, — продолжал старшина, — отец, говорит. Это и товарищ его подтвердил. Как фамилия товарища-то? — повернулся старшина к Толику.
— Павлов… — совсем тихо проговорил Толик.
— Вот-вот, — сказал старшина, — а сам, между прочим, тоже Павловым назвался. И через дорогу ходит где ему вздумается.
Услышав последние слова старшины, Толик вздрогнул и жалобно шмыгнул носом. Лишь сейчас он вспомнил, что назвал старшине не свою, а Мишкину фамилию. Какое за это полагается наказание, он не знал, но уж, наверное, самое маленькое — тюрьма или в школе поставят двойку за поведение.
— Хорошо, товарищ Софронов, идите, — приказал капитан. — Только больше мне тут детский сад не устраивайте и пост по пустякам не бросайте. Не первый месяц служите. Пора привыкать. Ясно?
— Так точно, — сказал старшина и ушел.
— Ну-ка, Павлов, поворачивайся ко мне лицом, — сказал капитан. — И объясни, пожалуйста, где тебя так врать научили.
— Почему… врать… — запинаясь, пробормотал Толик.
— Потому что никакой ты не Павлов. Верно?
— А как моя фамилия? — спросил Толик.
— Это ты сейчас мне и скажешь.
Капитан усмехаясь смотрел на Толика, и было понятно, что фамилию сказать все-таки придется.
— Рыжков.
— Ну вот, теперь ты говоришь правду. Это сразу видно, когда человек правду говорит. Молодец. Твоя мама когда на работу уходит?
— К двум часам, — ответил Толик и победоносно посмотрел на капитана. Сейчас-то он уж точно говорил правду, и капитан ни на чем не мог его поймать. Кроме того, судя по выражению лица капитана, тот вовсе не собирался сажать Толика в тюрьму.
— К двум часам мама ходит на работу, — задумчиво повторил капитан и спросил: — Та самая, которую на фронте убили?
— Я не говорил, что убили! — возмутился Толик. — Это он все выдумал. Я говорил, что ее ранили и она дома лежит.
— Так она, значит, лежа на работу ходит? — спросил капитан.
Толик ничего не ответил, лишь вздохнул. Чего тут говорить. Не была мама на фронте. А если еще про папу спрашивать, то совсем плохо дело. Папа, наверное, ни одного преступника в жизни не видел.
— Насчет папы и преступников, — сказал капитан, — мы лучше и говорить не будем. Вдруг еще какая-нибудь неприятность выйдет. Верно?
Толик опять ничего не ответил. Он поднял руку и сдвинул кепку на затылок, потому что ему вдруг стало жарко.
— Что у тебя в руке? — спросил капитан.
Толик разжал кулак и протянул капитану коробок со спичками, о котором он давно уже забыл. Капитан взял коробок, раскрыл, вынул одну спичку, повертел ее в руках. Спичка была какая-то странная — без головки. Капитан переломил ее и бросил в пепельницу.
— Куришь?
— Честное слово, нет! — испуганно сказал Толик. — Хоть у кого спросите.
— Верю, — сказал капитан. — На этот раз верю. Врать ты, Рыжков, любишь. Но не умеешь. Улицу переходить как полагается ты, конечно, умеешь. Но не любишь. Говори-ка мне быстро номер школы и класс, в котором ты учишься. Я позвоню директору. А может быть, и не позвоню, если с этого дня ты будешь вести себя как полагается.
— Я больше не буду, — всхлипнул Толик.
— Вот я и посмотрю, будешь ты или нет. Говори номер школы и беги домой. А то мама уже думает, что ты пропал вместе с батоном.
Капитан взял ручку и приготовился записывать школу Толика. Но едва Толик открыл рот, за дверями отделения раздался какой-то шум, затем топот. Дверь отворилась, и два милиционера втащили в комнату здоровенного парня, который изо всех сил упирался. Милиционеры с трудом подтащили его к барьеру, и он встал, покачиваясь и утирая лиловую рожу рукавом пиджака.
— Распивал водку в кафе «Мороженое», — доложил один из милиционеров. — Принес с собой и наливал из-за пазухи.
— А твое какое дело? — заорал парень и рванул на себе пиджак. — Если и выпил — так на свои. Где хочу, там и пью! Я, может, с горя пью.
— Тихо, гражданин Зайцев, — спокойно сказал капитан. — Вы не к приятелю в гости пришли, а в милицию. Причем в нетрезвом виде. А горе ваше мы хорошо знаем. Работать не хотите, бездельничаете и пьянствуете — вот и все ваше горе. Не знаем только, откуда вы на водку деньги берете.
— Это мое дело, — неожиданно спокойно сказал парень. — Вы, гражданин начальник, свои деньги считайте. А мои на том свете сосчитают.
— Может быть, — согласился капитан (- капитан неотрицает наличие того света. Впрочем, с самначала видно, что он умный. - germiones_muzh.) — Но вот то, что мы вам поверили, когда вас из заключения выпустили, — это уже наше дело. Вас на работу устроили — вы трех дней не проработали. Вам, понимаете, прописку дали в городе, а вы только город позорите. Устраиваете, понимаете, скандалы и пьянство. По старой дорожке пошли?
— Да я… да я ведь… Эх! — дурным голосом крикнул парень и снова рванул на себе пиджак. Он нелепо замахал руками, лицо его перекосилось. Милиционеры придвинулись поближе к нему. Толик подумал, что он сейчас бросится на капитана, и на всякий случай отодвинулся в угол. Но парень никуда не бросился. Он схватился за воротник рубашки и несильно дернул. Отлетела верхняя пуговица. Затем покосился на капитана и дернул еще раз. Отлетела следующая пуговица.
— Бросьте спектакли устраивать, Зайцев, — сказал капитан. — Это я уже видел.
— Да я… — всхлипнул парень. — Я, может быть, целый день работу ищу. Я, может, оттого и пью, что работы нет. Может, у меня руки горят. Я — ч-человек! Понятно, начальник?
Капитан нахмурился. Он машинально вынул спичку из коробка, переломил ее и швырнул на стол.
— Послушать вас, Зайцев, — не человек вы, а прямо голубь. Хотелось бы мне, чтобы вы таким голубем стали. Да не получается…
И тут произошло такое, чего не случалось еще ни в одном отделении милиции. Не успел закончить капитан фразу, как посреди комнаты что-то вспыхнуло и сразу же превратилось в серый вихрь. Теплая волна воздуха ударила Толика в лицо. Он зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что на том месте, где только что стоял Зайцев, никого не было.
Оба милиционера смотрели на пустое место.
Капитан вскочил из-за стола и замер, широко открыв глаза. И в ту же секунду с пола взвился белый голубь. Он заметался по комнате, ударяясь головой в окно и дверь, отчаянно хлопал крыльями, шарахался от стены к стене, пока случайно не вылетел прямо в форточку и, скользнув между прутьями решетки, оказался на улице. В окно было видно, как он круто взмыл вверх и исчез.
Капитан растерянно посмотрел в угол. Там стоял Толик.
— Твой голубь?
— Н-нет… чес-с… сло… — дрожащим голосом сказал Толик.
Капитан выскочил из-за перегородки и подбежал к милиционерам.
— Где задержанный?! (- а тут начальник прокололся. Вот что значит быть неготовым к нештатным ситуациям! - germiones_muzh.)
— К-к-кажется… у-ушел… — запинаясь, проговорил один из милиционеров.
— Догнать! — закричал капитан. — Догнать немедленно!
— Е-е-есть… — отозвался второй милиционер, и все трое, вместе с капитаном, выбежали на улицу.
Толик из своего угла со страхом оглядывал комнату. Никогда еще не приходилось ему переживать столько приключений в одно утро. Сначала он даже не подумал, что теперь можно спокойно уйти и капитан никогда уже не узнает номера его школы. Толик боялся пошевельнуться. Кто его знает… Может быть, стоит шевельнуться, и в комнате снова появятся милиционеры и пьяный Зайцев. Сегодня все может случиться. Толик посмотрел на окно. Может быть, это все-таки сон? Разве не бывает, что человеку снятся милиционеры, голуби, пьяные и даже мальчики со странными голубыми глазами? Бывает. Конечно, бывает. Только почему на одном из прутьев решетки за окном прилепилось и дрожит белое перышко? Оно как раз на уровне форточки, в которую вылетел голубь. И что это за куча тряпья на полу у самого барьера?
Наконец Толик решился выйти из своего угла. Осторожно, боком, он подошел к барьеру. На полу лежала одежда. Сверху был пиджак, из-под него выглядывали две брючины. Из рукавов пиджака торчали обшлага рубашки. Это была одежда Зайцева. Она лежала так, как будто еще хранила форму человеческого тела. Удивительно, что ее не заметили милиционеры. Наверное, очень торопились.
Пока еще ничего не понимая, Толик тронул пиджак носком ботинка и отскочил в сторону. Он боялся, что из-под одежды выскочит пьяный Зайцев. Но никто не выскочил. Пиджак сдвинулся в сторону, и показались носки ботинок, не чищенных, пожалуй, лет сто.
Сомнений не было. Все это принадлежало Зайцеву.
Но даже если Зайцев был фокусником, если он умел выскакивать из одежды за одну секунду, все равно он не мог убежать без ботинок. Это уж Толик знал точно. Ботинки были зашнурованы. И на всем свете нет такого человека, который умеет снимать ботинки не расшнуровывая. Даже если он пьяный или фокусник.
Внезапно Толик снова вспомнил мальчика со странными голубыми глазами и его отчаянный крик: «Ос-та-а-авь коро-о-бо-ок!..» Почему он так кричал, если у него было еще триста тысяч таких коробков? Неужели ему жалко одного коробка? Ведь Толик и взял-то его случайно.
И опять Толик подумал, что все это ему снится. Только сон какой-то уж слишком длинный, и непонятно, почему он никак не может кончиться.
Толик подошел к барьеру и, просунув руку, дотянулся до коробка, который отобрал у него капитан. Он потряс рукой, и спички забрякали в коробке. Да, это был тот самый коробок. И значит, сон тут ни при чем, потому что Толик никогда не носил с собой спичек.
И вдруг Толику все стало ясно. Это было невероятно и очень просто. Это было сказочно, необыкновенно, нелепо и в то же время совершенно понятно, если допустить, что на свете еще могут случаться чудеса.
Зазвонил телефон на столе капитана. Толик вздрогнул и, словно очнувшись, бросился к двери. Он выскочил на улицу и пустился бежать со всех ног. На этот раз Толик быстро устал, — слишком много приходилось ему сегодня бегать. Он свернул в какую-то подворотню и остановился, тяжело дыша. Мимо прошла незнакомая женщина и подозрительно, как показалось Толику, взглянула на него.
— Не набегался еще? — спросила она.
— Извините… — робко сказал Толик, пряча руку с коробком за спину.
Женщина ушла. Толик поднес коробок к самым глазам и стал внимательно его рассматривать. Коробок был обыкновенный. Вернее, он казался обыкновенным. И во всем мире лишь Толик да, может быть, еще мальчик со странными голубыми глазами знали, что коробок был ВОЛШЕБНЫЙ!
Зайцев никуда не исчез. Он ПРЕВРАТИЛСЯ в голубя. «Хотелось бы мне, чтобы вы стали голубем…» — сказал капитан. И Зайцев СТАЛ голубем. Он стал голубем потому, что капитан в это время переломил спичку из коробка, принадлежавшего мальчику со странными голубыми глазами. И если бы капитан знал, что это за коробок, он сразу понял бы, что Зайцев никуда не убежал, а на его глазах вылетел в форточку. Теперь они до вечера будут бегать по улицам, чтобы поймать Зайцева, а Зайцев, распушив хвост, будет прохаживаться по тротуару перед самой милицией и подбирать крошки.
Так думал Толик. Но чем больше он уверял себя в том, что коробок волшебный, тем страшнее ему становилось. Если этот коробок может превратить человека в птицу, то неизвестно, что он может выкинуть с ним, с Толиком. Хорошо, если еще превратит в голубя — хоть полетать можно. А если, например, в свинью? Придет Толик в класс. Анна Гавриловна начнет его спрашивать, а он будет только хрюкать! Толик на минуточку представил себе, как ребята таскают его за хвост, а он вырывается и визжит поросячьим голосом. И нельзя никому пожаловаться, потому что ни один человек не станет разговаривать со свиньей.
Чем больше думал Толик о своем будущем поросячьей жизни, тем опаснее казался ему этот коробок. И еще показалось Толику, что коробок в его руках как будто стал нагреваться. Что произойдет дальше, Толик дожидаться не стал. Он решил, что на сегодня приключений хватит, швырнул коробок на землю и пошел прочь.
Пройдя один квартал, Толик снова вышел к булочной. Видно, сегодня все дороги вели к этой булочной, возле которой прохаживался знакомый постовой.
Толик быстро перебежал на другую сторону улицы и уже хотел свернуть в свой переулок, как вдруг чуть не столкнулся с толстым дядькой. Тот выходил из магазина. Кроме портфеля, в руках у него были теперь еще и толстые свертки. Из одного кулька выглядывали толстые сардельки, и дядька придерживал их толстыми пальцами. Да и сам он стал как будто еще толще и еще противнее улыбался своими толстыми губами. Он не заметил или не узнал Толика, и от этого Толику стало еще обиднее.
И тут Толик подумал: теперь ничего не стоит отомстить толстяку. (- Фуй! Стыдись, мальчик! А еще пионер... - germiones_muzh.) Ему так захотелось отомстить, что он, позабыв страх перед милиционером, бросился бежать через улицу. Он очень торопился. Он боялся, что толстяк уйдет прежде, чем он успеет вернуться.
Пулей Толик ворвался в подворотню. Коробок лежал на прежнем месте. Толик схватил его и помчался обратно.
Толстяк уже заворачивал за угол. Толик отвернулся к стенке дома, сломал спичку и шепотом сказал:
— Хочу, чтобы этого толстого забрали в милицию.
Толстяк уже почти скрылся за углом. Постовой спокойно прохаживался по улице. Вдруг он остановился, подозрительно посмотрел вслед толстяку, поднес к губам свисток и, отчаянно свистя, побежал наискосок через улицу. Он быстро догнал толстяка и сказал:
— Гражданин, пройдемте в отделение.
Толстяк, ничего не понимая, повернулся к нему.
— Это вы мне?
— Вам, гражданин.
— Но за что? Что я сделал?
— Ничего не знаю, гражданин. Пойдемте со мной.
Толстяк тяжело вздохнул, поправил расползающиеся свертки и покорно пошел вслед за милиционером...

ЮРИЙ ТОМИН
 
 
 
germiones_muzh
…тем временем папа (- римский Климент VII. Челлини был его начальником монетного двора. – germiones_muzh.) занемог; и так как врачи находили, что болезнь опасна, то этот мой противник (- ювелир Помпео. – germiones_muzh.), боясь меня, поручил некоим неаполитанским солдатам, чтобы они сделали со мной то, чего он боялся, как бы я не сделал с ним. Поэтому мне стоило многих трудов защитить мою бедную жизнь. Продолжая, я совсем кончил оборот; отнеся его к папе, я застал его в постели в преплохом состоянии. При всем том, он учинил мне великие ласки и захотел посмотреть медали и чеканы; и, велев подать себе очки и огня, так ничего и не мог разглядеть. Он начал щупать их слегка пальцами; поделав так немного, он испустил великий вздох и сказал некоторым там, что ему жаль меня, но что, если Бог вернет ему здоровье, он все устроит. Три дня спустя папа умер, и я, хоть мои труды и пропали, не упал духом и сказал себе, что благодаря этим медалям я сделал себя настолько известным, что всяким папой, который придет, буду применен, быть может, с большей удачей. Так я сам себе придал духу, похерив раз навсегда великие обиды, которые мне учинил Помпео; и, вооружившись с ног до головы, пошел в Сан Пьеро (- собор Святого Петра. - germiones_muzh.), поцеловал ноги покойному папе, не без слез; потом вернулся в Банки поглядеть на великую сумятицу, которая наступает в таких случаях. И когда я сидел в Банки со многими моими друзьями, случилось, что мимо шел Помпео посреди десятка людей, отлично вооруженных; и когда он как раз оказался насупротив того, где я был, он остановился с таким видом, как будто хотел со мною ссоры. Те, что были со мной, молодые люди храбрые и предприимчивые, делали мне знаки, что я должен взяться, на что я сразу подумал, что если я возьмусь за шпагу, то последует какой-нибудь превеликий вред для тех, кто как есть ни в чем не повинен; поэтому я решил, что лучше будет, если я один подвергну опасности свою жизнь. Постояв этак с две авемарии (- думаю, молитву ave Maria можно прочесть дважды за полминуты. А потом… - germiones_muzh.) Помпео насмешливо расхохотался в мою сторону и пошел, а эти его тоже хохотали, качая головами, и выделывали много подобных дерзостей; эти мои товарищи хотели затеять ссору; на что я сердито сказал, что свои дела я и сам умею справлять, что мне не требуется никого храбрее, чем я сам; так что пусть каждый заботится о себе. Рассердившись, эти мои друзья ушли от меня, ворча. Среди них был самый дорогой мой, друг, каковому имя было Альбертаччо дель Бене, родной брат Алессандро и Альбицо, каковой теперь в Лионе превеликий богач. Этот Альбертаччо был самый удивительный юноша, которого я когда-либо знавал, и самый отважный, и любил меня, как самого себя; и так как он отлично понимал, что эта выдержка не от малодушия, а от отчаянной храбрости, потому что знал меня прекрасно, то, отвечая на слова, он просил меня, чтобы я сделал ему одолжение позвать его с собой на все то, что я задумал предпринять. На что я сказал: «Мой Альбертаччо, над всеми другими самый дорогой, придет еще время, когда вы сможете подать мне помощь; но в этом случае, если вы меня любите, не обращайте на меня внимания, и займитесь вашим делом, и поскорее уходите, как сделали остальные, потому что сейчас нельзя терять времени». (- со смертью Климента VII Челлини лишался покровительства. Новый папа мог сделать с ним чтоугодно. – germiones_muzh.) Эти слова были сказаны быстро.
LXXIII
Тем временем мои враги, из Банки, медленным шагом направились в сторону Кьявики, к месту, которое так называется, и достигли перекрестка улиц, каковые расходятся в разные стороны; но та, где был дом моего врага Помпео, это была та улица, которая прямо ведет на Кампо ди Фиоре; и по каким-то надобностям сказанного Помпео он зашел к тому аптекарю, который жил на углу Кьявики, и побыл немного у этого аптекаря по каким-то своим делам; хотя мне сказали, будто он хвастал той острасткой, которую ему казалось, что он мне задал, но, во всяком случае, это была его злая судьба; потому что, когда я подошел к этому углу, он как раз выходил от аптекаря, и эти его молодцы расступились и уже приняли его в середину. Я взялся за маленький колючий кинжальчик (- Челлини случалось носить и чинквэду которой сносили голову нараз – но это вместо шпаги. На сей раз шпага у него была. – germiones_muzh.) и, разорвав цепь его молодцов, обхватил его за грудь с такой быстротой и спокойствием духа (- типа всё уже похуй. Готовность к смерти номер 1. - germiones_muzh.), что никто из сказанных не успел заступиться. Когда я потянул его, чтобы ударить в лицо, страх заставил его отвернуться, так что я уколол его под самое ухо; и сюда я подтвердил всего лишь два удара, как на втором он выпал у меня из рук мертвым, что вовсе не было моим намерением; но, как говорится, бьешь не по уговору (- Челлини, как видим, хотел только пометить, «расписать» недруга. Впрочем, это он так говорит, а в кольце противников бывает не до того. – germiones_muzh.). Вынув кинжал левой рукой, а правой выхватив шпагу для защиты своей жизни, причем все эти молодцы бросились к мертвому телу и против меня ничего не предприняли (- наемные брави потеряли своего нанимателя: заплатить им было больше некому. – germiones_muzh.), я одинешенек пошел по страда Юлиа, раздумывая, где бы я мог укрыться. Когда я был в трехстах шагах, меня настиг Пилото, золотых дел мастер, величайший мой друг, каковой мне сказал: «Брат, раз уж беда случилась, постараемся тебя спасти». На что я ему сказал: «Идем к Альбертаччо дель Бене, потому что я только что ему говорил, что скоро настанет время, когда он мне понадобится»…
 
 
germiones_muzh
19 July 2019 @ 12:16 pm
V.
Нередко господина моего
Я сравниваю с небом дня и ночи,
Где солнце – лик его, а звезды – очи,
Где в высоте вещает божество

Делийское (- Аполлон. - germiones_muzh.), где страшен гнев его,
Страшней, чем гром, и град, и снег, и прочий
Укор небес, о нет, мой страх жесточе,
Но небо после бури не мертво!
(- синьорина. Ваш граф Коллальто этого не стоил. - germiones_muzh.)

Весну торопит зелень луговая
В моей душе, когда, лучом дразня,
Росткам велит пробиться он наружу

Но вновь зима вселяет в сердце стужу,
Когда грозит покинуть он меня,
Листву надежд последних обрывая.
 
 
 
germiones_muzh
19 July 2019 @ 11:04 am
БОГАТОЕ ПРИДАНОЕ
захотела Метелица-Бореа выйти замуж. Полетела она к Сирокко – южному ветру – и говорит:
– Дон Сирокко, не хочешь ли на мне жениться?
А Сирокко о женитьбе и не думал. Он любил вольную жизнь. То в Африку слетает, то над морем носится – на что ему жена! Поэтому он ответил:
– Э, донна Бореа, когда два бедняка женятся, они богаче не становятся. У меня ничего нет, да и ты приданым не богата.
– Как это не богата! – обиделась Бореа. – У самого богатого короля нет столько золота, сколько у меня серебра.
И тут Бореа принялась дуть изо всех сил, так что у самой дух захватило. Ну, а всякому известно, что бывает, когда задует Метелица-Бореа. Дула она три дня и три ночи. Покрыла снегом холмы и долины, припорошила крыши домов и деревья. Блестят на солнце снежинки, искрится иней, словно чистое серебро.
– Ну, что, дон Сирокко, разве бедное у меня приданое? Разве мало у меня серебра?
Сирокко ничего не ответил, только усмехнулся и тоже принялся дуть. Дул он всего один день и одну ночь. И растопил весь снег до последней снежинки.. А потом спрашивает:
– Так как же, донна Бореа, пойдёшь за меня замуж?
– Что ты! Что ты! Мне нужен муж бережливый. А ты всё моё приданое за одни сутки промотал. Не пойду за тебя.
С тех пор Бореа рассыпает своё серебро только тогда, когда Сирокко носится где-то далеко.
 
 
 
germiones_muzh
19 July 2019 @ 10:24 am
если итальянцу связать руки, он не сможет говорить. (итальянская поговорка)
- сможет. Но его не услышат не увидят
 
 
 
germiones_muzh
сидел я щас, пил и думал - написать про войну или нет? Вообщето это бесполезно: кто не был, непоймёт. Но я еще и смотрел впервые "Через тернии к звездам" (да, так вот получилось). Космонавт Сергей там - настоящий мужик. Я позавидовал: так работать вниз головой неумею:) И сила у него добрая, а я наверное, злой всеже.
И расскажу я вам про первую смертельную кровь, которую увидел.
Не скажу ни где, ни когда. Зуб на меня могут точить многие народы. И их обвинять тож нехочу.
Было ясное утро. Я толькочто прибыл в роту - и сразу выехал с командиром на вызов по рации. Пассажирский автобус на шоссе попал под минометный обстрел противника, убитые и раненые. Мы подъехали. Автобус стоял на обочине яркий, желтый, водила копалсЯ в моторе. У всех открытых дверей на ступеньках была кровь. Незасохшая, яркая. Налд нею летали и по ней ползали осы. И битое стекло. Это было похоже на разбитый фужер с красным вином - но вино такого цвета небывает. Противник вполне мог накрытьбы и нас; впрочем минометчики на открытой сразу уходят после стрельбы. АВтобус на шоссе нетакая уж козырная цель. Я вошел. Я наверное вошелбы в автобус, даж еслиб он был заминирован: надо было убедиться, что там нет живых... Есть дела, которые стоит делать только доконца; я не добряк, а некоторые вещи чувствую. Но все уже сделано было теми кто убивал, и теми кто спасался. Салон пуст и даж почти чист - на полу кровь, конечно, но крометого только стекла вынесены и кожа спинок порвана осколками. Они залетели снаружи в окна и пошли поверху, на уровне голов. Мы поехали в больницу. Главврач ответил на вопросы командира: да, все двухсотые и трехсотые здесь. Сами дошли и донесли. Четверо двухсотых. Дети? Да, и дети. Главврач был усталый. Но спокойнодееспособный. А командир был молодой и его интересовали только военные вопросы (мне всегда везло на молодых командиров). Я сам спросил, сколько персонала осталось в больнице и получают ли теперь зарплату или довольствие? - Половина где-то, ответил главврвч, справляемся. Ничего не получаем уж две недели. (Он, сука, готов был работать и дальше, насмерть. Я в очередной раз понял, какими бывают люди). Командир тоже понял и пообещал прислать прдуктов. И мы уехали, даже не проведав мертвых и живых. Да мы им и не помоголибы ничем.
- Но кровь и ос на ней и над нею я помню досих пор.
Чё, не интригует:)? Зато правда.
 
 
germiones_muzh
...потом он увидел мальчика.
Мальчик сидел за длинным столом. На одном конце стола высилась груда спичечных коробков. Мальчик взял один коробок, внимательно осмотрел его и переложил на другой конец стола.
— Триста тысяч один, — сказал он.
Толик подошел поближе.
Мальчик, не глядя на Толика, взял еще один коробок.
— Триста тысяч два.
— Эй, ты чего тут делаешь? — спросил Толик.
— Триста тысяч три, — сказал мальчик.
— Как отсюда выйти? — спросил Толик. — Где тут ворота?
— Триста тысяч четыре, — сказал мальчик.
Толику стало не по себе. Он даже подумал, что это не живой мальчик, а какой-нибудь электрический, вроде робота, которого Толик видел в кинокартине «Планета бурь» (- фильм 1962 года. По нему можно легко датировать происходящие события. – germiones_muzh.). Там робот, похожий на человека, ходил на двух ногах и даже разговаривал дребезжащим, как будто железным голосом.
Толик протянул руку к плечу мальчика и тут же отдернул ее, словно испугался, что его ударит электрическим током.
— Триста тысяч пять, — сказал мальчик.
Толик начал сердиться. Он был не робот, а живой человек. И потому он умел сердиться. А этого, как известно, не умеет делать даже самый лучший и самый электрический робот.
— Триста тысяч шесть, — сказал мальчик.
Толик почувствовал, что он уже не просто сердится, а прямо-таки злится.
— Триста тысяч семь, — сказал мальчик.
Толик почувствовал, что он уже не просто злится, а прямо-таки лопается от злости.
— Триста тысяч восемь, — сказал мальчик.
«Ну ладно, — подумал Толик. — Сейчас ты у меня замолчишь». Толик вытянул руку и провел ладонью по спине мальчика, стараясь найти кнопку, которой он выключается. Спина оказалась теплой и совсем не железной.
— Триста тысяч девять, — сказал мальчик, поднял голову и посмотрел на Толика странными голубыми глазами.
— Ты что, оглох?! — крикнул Толик. — Ты, может быть, глухой, да?
— Я все слышу, — ответил мальчик. — Триста тысяч десять…
— Сейчас ты у меня получишь! — рассвирепел Толик. — Я тебе покажу, как дразниться. Я тебе покажу триста тысяч! Получишь раза два, тогда узнаешь, где триста тысяч!
— Не мешай, — сказал мальчик. — Ты же видишь — я только что начал новую тысячу.
— Мне все равно — новую тысячу или новый миллион! — сказал Толик. И вдруг остановился, увидев, как при слове «миллион» глаза мальчика засветились голубым светом.
Внезапно у Толика прошла вся злость. Он вдруг подумал, что все это очень странно: и двор без ворот, и комната без окон, и какие-то тысячи, и этот мальчик, хоть и не электрический, но, наверное, ненормальный. И как только он подумал об этом, ему снова стало страшно.
— Миллион… — повторил мальчик. — Это важнее всего на свете. Но это так трудно… У меня очень мало времени. Но если ты знаешь про миллион, я могу поговорить с тобой две минуты. А потом ты уйдешь. Ладно?
— Я могу и сейчас уйти; ты покажи, где ворота, — сказал Толик.
— Не знаю… — вздохнул мальчик. — Зачем нужны ворота? Мне они совсем не нужны. Мне нужно набрать миллион.
— Какой миллион?
— Миллион коробков. Ровно миллион. И тогда у меня будет больше всех в мире.
— Зачем тебе столько? — спросил Толик.
— Так у меня же будет больше всех в мире.
— Ну и что из этого?
— Вот и все, — сказал мальчик. — Больше всех в мире! Понимаешь?
— Понимаю, — послушно ответил Толик.
Он ничего не понимал. Он просто боялся молчать. Если он замолчит, то мальчик снова начнет считать коробки и тогда станет еще страшнее.
— А сколько ты уже набрал? — спросил Толик.
— Триста тысяч десять.
— Здорово! — сказал Толик, стараясь показать, что ему не страшно. — Набрал — и хорошо. Теперь пойдем во двор, и ты мне покажи, где ворота. Знаешь, я от милиционера удирал… Ох, и бежал здорово! Но ты тоже молодец: сколько коробков набрал. Теперь можешь показать, где ворота?
— Зачем мне ворота… — грустно сказал мальчик. — Мне нужен миллион коробков. Тогда мне хватит их на всю жизнь.
— На какую жизнь — спросил Толик и, взяв коробок, повертел его в руках. — Обыкновенный коробок. Зачем тебе на всю жизнь?
Но едва Толик прикоснулся к коробку, мальчик вскочил из-за стола, и глаза его снова вспыхнули странным голубым светом.
— Не трогай! — закричал он. — Это не твое! Это все мои коробки. Уходи отсюда! Две минуты уже кончились. Уходи! Оставь коробок!
Толик попятился от стола. Он хотел повернуться и бежать, но глаза на лице мальчика разгорались все ярче, они становились все голубее и прозрачнее, а Толик пятился и пятился, но не мог отвернуться, словно боялся, что его ударят в спину.
Толик отступал, и стол казался ему все меньше. Около стола прыгала и бесновалась маленькая, будто игрушечная, фигурка мальчика. Она размахивала тоненькими ручками и грозила кулачками, величиной с горошину. А на ее лице, будто две звезды, мерцали два холодных голубых огонька.
— Оста-а-авь коробо-о-ок… — донесся до Толика далекий голос.
Этот голос словно подтолкнул его. Толик зажмурился и бросился бежать не разбирая дороги. Мимо него мелькали какие-то стены и дома. Потом стали мелькать улицы и города. Затем, уже внизу, поплыли реки и горы. Солнце торопливо бежало по пустому темному небу. Но вот и солнца не стало: все слилось в одну серую полосу, беззвучно уносящуюся назад.
«Я, наверное, сплю, — подумал Толик. — Я видел темное небо… Значит, уже ночь и я сплю… Нужно проснуться. Нужно попробовать шевельнуть рукой, и тогда сразу проснешься…»
Толик шевельнул рукой и открыл глаза.
На синем небе, как приклеенное, застыло солнце. Оно больше никуда не мчалось. И улица была та же самая. И булочная. Пристально глядя на Толика, подходил тот самый милиционер. А рядом с ним шел Мишка Павлов и орал:
— Я сам ее видел! Она сама сказала!
«Я еще не проснулся, — подумал Толик. — Наверное, плохо шевельнул рукой. Ведь бывает же так: думаешь, что ты проснулся, а на самом деле еще спишь и во сне видишь, будто проснулся».
Толик снова дернул рукой. Что-то зашуршало, застучало у него в кулаке. Толик разжал кулак и глянул вниз. На ладони лежал спичечный коробок. Он был настоящий.
И Мишка был настоящий, потому что он заорал еще громче:
— Ты что, оглох? Неси свой батон домой и бежим в школу!
И милиционер был настоящий. Он взял Толика за руку и сказал:
— Если ты с такого возраста врать научился, что же из тебя дальше вырастет? Ну-ка, повтори, чем болеет твоя мама?
Толик молчал. А Мишка хоть и не понял пока еще ничего, но все же решил заступиться за друга. Он насупился и сурово глянул на милиционера.
— У него мама и не больная совсем. Чего вы ее больной обзываете? Она совсем здоровая.
— Вот и мне так кажется, — ответил милиционер и потянул Толика за рукав. — Пойдем со мной, мальчик.

ЮРИЙ ТОМИН
 
 
 
germiones_muzh
https://www.youtube.com/watch?v=FvYGDw16gxI
шестым поющим актером моего собрания будет Олег Даль. Единственный немаленький принц нашего кино. Бескомпромиссный и одинокий на утиной охоте времени. - Он с тем же правом может быть и первым, несмотря на вобщем-то слабые вокальные данные. В этой песне, спетой от имени Крестовского из фильма "Земля Санникова" - спивающегося, полурастратившего себя бывшего героя - Даль даж пускает сначала "петушка". Но я думаю, это он нарочно. А потом как поёт! Потому что поет, в общем, о себе.
И о многих из нас. Дай им Бог счастья... Всё, что по-настоящему было - не прошло.
 
 
germiones_muzh
в пещерах Тысячи Будд в Дуньхуане среди прочих есть одна фреска, которая так близка моему тоталитарному камуфляжному сердцу...
Солнечный день, китайская равнина за Великой стеной. Очскромноодетые новобранцы выстроены в две бесконечные шеренги. Военные чиновники в красных халатах с веерами и высокими прическами бегают туды-сюды, школя салабонов и докладывая знатным всадникам на "небесных" скакунах... В руках воинов одной шеренги пика, у другой - большой четырехугольный щит. Тренировка рукопашному бою в классическом формате: один атакует, другой защищается. А потом поменять.
Вот это всенародность. Вот это почтительность. Вот это скрепность и энтузизизм.
- Хочу туда. Господин военный министр Шой! Войска вверенного мне пристоличного четырежды желточернобелозеленознаменного военного округа проводят плановые учения под девизом "Капец шпиону и диссиденту. Крепче люби родину приёмами ушу". Десять тыщ лет жызни великому сыну Неба, родному императору Пу! Да сгинут западные варвары!! "Духи", слуш мою команду!!! Делай - раз...