русский формат

вот вам слоган, как вы это называете. Доступный для нынешнего восприятия.
Россия - страна медведей. Белых и черных (мы не расисты). Хомячки и розовые мыши диктовать свои правила здесь не будут. Помоги нам Бог. Аминь!

НЕОБЫЧАЙНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ИГОРЯ И ТОТТИ (сказка из советского детства). - II серия из трех

«он не понимает меня», - догадался Игорь.
Черный мальчик о чем-то горячо и быстро заговорил, показывая рукой в сторону далекого берега и на себя.
Теперь уже смущенно улыбнулся Игорь. Он не понял ни одного слова.
Он протянул руку черному мальчику.
Две маленьких руки - белая и черная - слились в крепком рукопожатии.
И удивительное дело! После того как мальчики взялись за руки, они стали понимать друг друга.
- Тебя как зовут? - повторил вопрос Игорь.
- Тотти… А тебя?
- Меня - Игорь… Давай дружить. Я знаю тебя давно, по фотографии, которая есть у нас дома. Ты снимался рядом с моим папой. Да?
Тотти оживился.
- О, я знаю твоего папу. Он - капитан большого русского корабля «Светлогорск». Красивый корабль! С красным флагом… Когда он заходит в Такоради, все мальчишки бегут в порт смотреть.
- А сейчас не слыхал, где этот корабль?
- Нет… Где-нибудь тут, - неопределенно махнул рукой Тотти.
- Я должен его найти! - решительно заявил Игорь. - Ты поможешь?
- Конечно, - охотно согласился Тотти. - Но прежде побудь у меня в гостях, в Африке. Берег рядом. Я живу в небольшом рыбачьем поселке Трех пальм. Все мужчины нашего поселка - рыбаки. И мой папа тоже. На таких каноэ, - кивнул на свою лодку Тотти, - они выходят в открытый океан, далеко от берега. Пойманную рыбу возят продавать на рынок в Такоради… Я угощу тебя фруктами. Ты когда-нибудь ел свежие бананы, ананасы?
- Нет, - признался Игорь. (- бедняжка. Ну, мыто свами другое дело! - germiones_muizh.)
- А пил молоко кокосовых орехов, только что сорванных с дерева?
Оказалось, что и молока кокосовых орехов Игорь тоже не пил.
- Вот видишь… Ты все это должен обязательно попробовать, - настойчиво сказал Тотти. - Давай поскорее собираться!
Налегая грудью на рычаги, мальчики забегали вокруг якорного ворота - брашпиля. Выбрали якорь. Потом поставили паруса.
Нелегкая работа - ставить паруса! Особенно верхние. Мачты раскачиваются даже в тихую погоду. А чуть свежий ветерок, они начинают ходить, как маятник, - туда-сюда, туда-сюда… И кажется, что не мачты кренятся, а море встает стеной. Жутко, и дух захватывает, как на качелях.
Игорь завертел в руках штурвальное колесо. Корабль развернулся в том направлении, куда показывал Тотти.
Светились пронизанные солнцем паруса. На синем просторе океана белели струганные ветром гребешки. Тугой и теплый, он озорно шумел в снастях, перебирая смолистые тросы.
Тотти затянул песенку рыбаков своего поселка:
Ветер, товарищ мой!
Песню звонче запой!
Налегай на паруса плечом…
Нам крутая волна,
Нам крутая волна
Нипочем!
В жизни немало дорог,
Трудной борьбы и тревог,
Но мы счастье своё найдем…
Нам крутая волна,
Нам крутая волна
Нипочем!

Задорная песенка понравилась Игорю, и он во всю силу своего звонкого голоса подхватил:
…Нам крутая волна,
Нам крутая волна
Нипочем!

- Ой, Тотти! Смотри, что там? - показал за борт Игорь.
Рядом с кораблем в прозрачной толще воды всплывало что-то черное и большое, не то разбитая лодка, не то бревно. Возле него сновали две небольшие полосатые рыбки.
Но вот бревно изогнулось и одним сильным движением всплыло кверху. У него оказались хвост и плавники. Уродливая голова походила на кузнечную кувалду.
- Рыба-молот! Самая свирепая акула! - шепотом произнес Тотти. Он посмотрел на Игоря широко раскрытыми глазами.
- А почему полосатые рыбки плывут рядом, возле самой головы и не боятся?
- Акула не тронет их. Это ее поводыри. Они так и называются - «лоцманы». Помогая акулам своим хорошим чутьем и зрением разыскивать добычу, эти рыбки подбирают все, что оставят им зубастые прожоры.
Страшилище с уродливой головой-кувалдой и ее два полосатых спутника, не найдя никакой поживы, отстали.
А вот и вестник близкой суши! Над головами мальчиков закружился красивый, величиной с ласточку мотылек. Наверное, он попал сюда не по доброй воле, а был унесен ветром и теперь радовался неожиданному спасению. Усевшись на мостике в затишье, мотылек то складывал, то раскрывал черные бархатистые крылья с голубыми и желтыми пятнышками.
- Африка! - возвестил Тотти так радостно, как произносят: «А вот и мой дом!»
Игорь взглянул по направлению руки Тотти и увидел тоненькую полоску земли. Она сливалась с водой и небом. Но в бинокль берег виднелся отчетливо.
Спустя некоторое время можно было и простым глазом различить красноватые холмы, покрытые лесом. На песчаный берег накатывалась кипевшая пеной океанская волна.
А вот и бухта Трех пальм. Игорю сразу стало ясно, почему ее так называют.
По всему полукружью залива, в который впадала небольшая речушка, росли стройные пальмы. В их прохладной тени и расположился рыбачий поселок. Все пальмы стояли вместе, одной сплошной рощей.
Только три, как бы оторвавшись от остальных, выбежали на край длинной песчаной косы. Там, склонив друг к другу зеленые головы, они, казалось, о чем-то шептались.
- А вон то, рядом с поселком, старинная крепость-форт, - указал своему другу Тотти. - Ее построили в давние времена колонизаторы.
- Кто?
- Колонизаторы… Ну, такие разбойники, или еще хуже, - пояснил Тотти. - Разбойники грабят и убивают. Вот и эти… Мы попросим дедушку Ачимо рассказать. Ему больше ста лет, и он многое помнит. А крепость уже стала разваливаться… Мы обязательно сходим туда посмотреть.
По морским обычаям корабли всегда поднимают флаг той страны, к берегам которой подходят для стоянки.
Над «Мечтой» взвился красно-желто-зеленый с черной пятиконечной звездой посредине флаг свободного африканского государства Ганы - родины Тотти.
Мальчики убрали паруса, поставили корабль на якорь у входа в бухту, а сами на лодке Тотти отправились на берег.
Там уже собрались все, кто сегодня не ушел с рыбаками в океан и оставался в поселке.
Первыми подоспели мальчишки. Степенные девочки привели с собой малышей. За спинами женщин, как птенцы в гнездах, сидели ловко подвязанные куском материи малыши. Старики, чинившие деревянными иглицами-челноками раскинутые на горячем песке сети, бросили работу и присоединились к встречающим.
Пришел и дедушка Ачимо, которому, как утверждал Тотти, перевалило уже за сто лет. Окладистая борода на его совершенно черном безусом лице казалась хлопьями мыльной пены.
Одежда взрослых и детей пестрела самыми разнообразными рисунками. Поверх блуз и рубашек с короткими рукавами мужчины и женщины носили куски легких, ярких тканей, переброшенных через одно плечо. Мальчишки щеголяли в рубашках с изображенными на них цветами, птицами, зверями. Впрочем, большинство предпочитало оставаться только в коротких штанишках, на которых рядом с заплатами и штопкой зияли свежие дыры.
Едва только лодка с мальчиками пристала к берегу, как десятки черных ребячьих рук потянулись к Игорю. Каждому хотелось поближе увидеть и самому поприветствовать отважного маленького капитана из далекой северной страны - друга всех народов. Об этой сказочной стране, посылающей свои корабли даже к звездам, рассказал им старый Ачимо.
Игоря повели в поселок.
Окруженный шумной ватагой ребят, он шагал по земле, где все было необычно и ново для глаза.
Африка не из учебника географии и не из рассказов папы, а самая что ни на есть взаправдашняя раскрывала перед ним свои двери.
Он видел сочные краски незнакомых тропических растений, вдыхал воздух, крепко настоенный их ароматом, слышал голоса людей, птиц, звон цикад - кузнечиков, стрекочущих на деревьях. Цикад было такое множество, они так старались, будто затеяли большой концерт в честь Игоря.
Среди светло-серых стволов пальм краснели глинобитные хижины поселка. Они были круглы и накрыты островерхими соломенными крышами. Двери завешивались соломенными плетеными циновками. Окна не имели стекол. В двух новых домиках - бунгало - с плоскими крышами и решетчатыми ставнями помещались недавно открытая школа и магазин. Возле жилищ сушились большие корни маниоки, из которой приготавливают крупу для похлебки - самой распространенной пищи в Африке. Из-под соломенных крыш свешивались по стенам гроздья красного стручкового перца, а на распорках вялилась рыба.
- Как у вас много индюшек! - сказал Игорь, обходя больших черных птиц с голыми шеями, которые мирно расхаживали у хижин.
- Это не индюшки, - улыбнулся Тотти.
- А кто? - спросил Игорь, останавливаясь и присматриваясь пристальнее.
Тотти вспугнул птиц. Они взлетели, расправив широченные крылья, и стали плавно парить в воздухе.
- Это - грифы!
Потревоженные грифы не утруждали себя долгим полетом и уселись на крышах. Некоторые были настолько ленивы, что и не подумали взлетать, а только-вприпрыжку отбежали в сторону.
Мальчики расположились в тени пальм.
У их подножия, в сухой и жесткой траве, прятались пугливые бронзовотелые ящерицы. Припадая к земле и снова приподнимаясь на передних лапках, они как бы старались определить, стоит ли им бежать немедленно или можно еще остаться и посмотреть на эту шумную и пеструю компанию, собравшуюся вокруг странного на вид белокожего мальчишки.
Новые маленькие друзья-африканцы внимательно и с любопытством рассматривали Игоря. Он был хорош в своей полосатой тельняшке, в сдвинутой на затылок капитанке с белым верхом, шитым гербом и накладными бронзовыми листьями на лакированном козырьке.
Первые минуты знакомства всегда неловки. Но общительный Игорь сейчас же расположил к себе ребят.
- Хотите посмотреть в бинокль? - предложил он.
Бинокль пошел по рукам…
Кто-то из мальчиков посмотрел в перевернутый бинокль. Близкие предметы вдруг отодвинулись на большое расстояние. Все пожелали тотчас убедиться в этом. Громко заспорили. Говорили разом. Игорю казалось, что он находится в кругу одноклассников на перемене. Но одноклассники, родная школа, дом были далеко. Если бы его сейчас мог видеть Валерка!
Пришли две девочки. На головах у них покоились большие корзинки с фруктами.
Игорь уже успел заметить, что женщины и девочки постарше кладут на головы ношу, привычно шагают с ней, не придерживая руками.
Девочки осторожно опустились на корточки. Мальчуганы сняли корзины, наполненные доверху гроздьями бананов, ананасами, кокосовыми орехами, и поставили их перед Игорем.
Тотти выбрал и протянул своему другу спелый плод банана. Под его золотистой, легко снимающейся кожурой оказалась вкусная душистая мякоть.
Но Игорю понравились больше ананасы. Сочные и мясистые, они по вкусу напоминали дыню и апельсин вместе.
Потом каждый взял по кокосовому ореху и просверлил в толстой скорлупе дырочку.
Запрокинув головы, лакомки выцеживали молочную жидкость. Как ни зноен был день, а молоко в орехах, очень похожее на настоящее, было прохладным и очень хорошо утоляло жажду.
Пиршество этим не закончилось. Орехи раскололи. На внутренней стороне их скорлупы белел слой твердой массы. Её можно было отковырять ножом. Но зачем лишаться удовольствия? Грызть ореховую массу куда приятнее!
- Ох, не могу больше! - сдался Игорь, похлопывая себя по животу.
Все весело рассмеялись.
- Отправимся к развалинам крепости! - предложил Тотти. - Дедушка Ачимо ушел туда раньше и теперь ждет нас.
Тропинка, проложенная через пальмовую рощу, вывела ребят к крепости, стоявшей на крутом берегу. Волны океана подступили к ее стенам, хлестали о глыбы черных камней.
С суши крепость окружал ров, когда-то очень глубокий и наполненный водой, а теперь осыпавшийся и поросший колючим кустарником. На земляном валу - бастионе - по бокам узкого сводчатого входа смотрели в небо жерлами две мортиры - кургузые чугунные пушки.
Рядом, сложенные в пирамиду, покоились тяжелые ядра.
Над аркой входа чернел кованый железный герб. В затейливой вязи рисунка можно было различить корону, опиравшуюся на две буквы, под которыми стояла цифра 1790 - год основания крепости.
Каменные ступеньки с медными фонарями по бокам вели к входу.
Тут и встретил ребят старый Ачимо.
Дедушка Ачимо ласково взглянул на притихших мальчиков. Он дал им возможность все как следует рассмотреть.
Стены крепости-форта утратили былое величие, осели и местами обрушились до основания. По ним цеплялся вьюнок и торопливо шмыгали маленькие ящерицы. Чугунные мортиры и ядра покрылись глубокими рябинами, будто переболели оспой.
Мальчики прошли за старым Ачимо во внутренний двор форта-крепости, вымощенный камнем. По его краям, вдоль стен, видны были глубокие ямы, накрытые железными решетками.
- Смотрите, внуки, смотрите… И ты, белый внук из далекой Советской страны, смотри тоже, - сказал дедушка Ачимо. - Много возведено таких крепостей по берегу Ганы и по всему побережью Африки. Их строили те, кто пришел разорять наш трудолюбивый и мирный народ, глумиться над его обычаями и верой. Португальцы, голландцы, испанцы; англичане… Они называли нашу землю Золотой Берег, потому что нашли в ее недрах много золота, алмазов и других богатств. Он был поистине золотым, берег нашей Ганы, но не для народа, который жил здесь веками, а для чужеземцев - грабителей и убийц. Золота и алмазов показалось мало для искателей легкой наживы, и они стали охотиться на людей и вывозить их за океан, чтобы продать в неволю. Фабриканты и плантаторы охотно покупали «черную кость» (- «черное дерево». - germiones_muzh.), как презрительно называли работорговцы свой живой товар. Это было выгодно. Рабу можно ничего не платить за его тяжелый труд, кормить только впроголодь, а в случае неповиновения и убить. Никто за это не отвечал. Законы защищали интересы хозяев-рабовладельцев.
Мальчики стояли молча. Игорь заметил, как посуровел Тотти. От волнения и гнева его черные глаза сверкали.
- За эти стены приводили угнанных с родных мест мужчин, женщин, подростков. Невольников сковывали попарно за шеи деревянными колодками-хомутами. Месяцами несчастные томились в ожидании кораблей работорговцев. А когда они бросали якорь на виду у крепости, начиналось самое страшное. Невольников осматривали, как скот. Отбирали только здоровых и сильных. Безжалостно разлучали семьи… Хлопали кнуты, раздавалась грубая брань, плакали женщины и дети. Каждый камень пропитан здесь слезами горя, безмерного, как океан.
- А ты, дедушка, сидел в крепости? - спросил Тотти.
Старый Ачимо обвел глазами двор форта.
- Я дважды был брошен сюда и дважды бежал, скрываясь в глухих селениях. Принимая под свой кров таких, как я, сородичи говорили друг другу: «ачимо-то!» - «молчание!» и прикладывали палец к губам. Мы собирались в отряды и вели борьбу с ненавистными поработителями.
- А правда, что вам больше ста лет? - осмелел Игорь.
Мелкие лучистые морщинки побежали вокруг добрых, смеющихся глаз старого Ачимо.
- Да, белый внук. Много больше. Не помню, сколько… Но счет своим годам я начал вести снова, с того дня, как наш народ завоевал независимость. Я счастлив, что своими глазами увидел черную звезду свободы над Ганой. Но вы счастливее. Вы обязательно увидите, как она взойдет над всей Африкой…
У входа из крепости дедушка Ачимо остановил ребят.
- Посмотрите на эту плиту у порога. Я забыл показать вам ее сразу.
Мальчики стали рассматривать тяжелую чугунную плиту, вмурованную в камни. На ее поверхности едва проступала стертая временем и подошвами ног надпись по-испански.
- Что здесь написано? - заинтересовался Игорь.
Тотти, да и другие мальчики знали содержание надписи, но хотели услышать, как повторит ее еще раз старый Ачимо.
- Под этой плитой лежат останки первого коменданта и основателя форта, жестокого человека, смертельно раненного в одной из схваток с народными мстителями. Умирая, он просил похоронить его у входа в крепость и сделать на могильной плите надпись, которую продиктовал уже холодеющими губами:
Я лягу вечным стражем на пороге моей крепости в покоренной земле, чтобы никто из черных рабов не вышел отсюда свободным.
Лопе де Хуарто, христианин и командор

Тотти прошелся по плите туда и обратно.
- А вот я вошел и вышел свободным! - задорно и с вызовом крикнул он.
Все мальчики последовали примеру Тотти.
- И я - свободен! И я - свободен! - весело повторял каждый из них, перешагивая через мрачное надгробие.
Старый Ачимо счастливо улыбался.
В жарком синем небе парили над поселком грифы. Они сходились на встречных кругах медленно и величаво. Так же медленно и величаво катил океан свои длинные волны. Зеленые гребни просвечивали на солнце, шумели пеной. Песчаный берег припал пересохшими губами к воде и пил ее ненасытно и жадно. У входа в бухту покачивалась «Мечта». За нею, на краю длинной косы, склонив друг к другу головы, шушукались три пальмы-беглянки.
- Пошли туда купаться, - показал Тотти в сторону пальм.
Мальчики попрощались с дедушкой Ачимо и направились к мысу.
Хорошо шагать босиком по мокрому затвердевшему песку, на который океан все накидывает и накидывает шипящие кружева пены.
На краю мыса, против пальм, выступали из воды ноздреватые прибрежные камни. По ним смешно, бочком, бегали маленькие крабы. Они нежились на солнце и при виде людей бросались в бегство. Вода выточила в камнях миниатюрные пещеры, лабиринты, щели. Крабы спешили укрыться туда. Они отважно защищались, высунув клешни и грозно щелкая ими.
- А здесь акулы есть? - спросил Игорь, раздеваясь...

НИКОЛАЙ ЗАПРИВОДИН

НА МРАМОРНЫХ УТЕСАХ (немецкая аллегория. 1938). - XVI серия

мы охотно вспоминаем о своих величественных днях. Но нам не следует обходить молчанием также и те, когда власть над нами захватывало низкое. В часы нашей слабости уничтожение предстаёт нам в ужасном виде, как те картины, какие видишь в храмах богов мести.
Иногда день для нас начинался с хмурого утра, мы с каким-то страхом расхаживали по Рутовому скиту и предавались безотрадным размышлениям в кабинете с гербариями и в библиотеке. Тогда мы, как правило, накрепко запирали ящики и при свете читали пожелтелые страницы и рукописи, написанные нами в одной из прежних поездок. Мы просматривали старые письма и для утешения раскрывали проверенные книги, в сердцах которых хранилось для нас тепло, тлеющее уже много столетий. Так зной большого лета Земли продолжает жить в тёмных угольных жилах.
В такие дни, когда господствовал сплин, мы закрывали и двери, ведущие в сад, ибо свежий аромат цветов был для нас слишком обжигающим. Вечером мы посылали Эрио в скальную кухню, чтобы Лампуза наполнила для нас кувшин вина, разлитого в год Кометы.
И потом, сидя перед камином, где огонь поедал виноградные черенки, мы по обычаю, усвоенному нами в Британии, ставили на стол ароматные амфоры. Как правило, мы собирали для этого лепестки, которые приносили времена года, и, предварительно высушив, запрессовывали их в широкие, пузатые сосуды. Когда в зимнюю пору мы поднимали крышки кувшинов, пёстрый флёр этих лепестков был уже давно поблекшим и выцветал до оттенка пожелтевшего шёлка и бледно-пурпурной ткани. И всё же из этой цветочной отавы, подобно воспоминанию о грядках резеды и розовых садах, поднимался приглушённый, чудесный аромат.
В эти хмурые праздники мы зажигали тяжёлые свечи из пчелиного воска. Они остались ещё от прощального дара провансальского рыцаря Деодата, который давным-давно пал в диком Тавре. При их свете мы вспоминали этого благородного друга и те вечерние часы, когда на Родосе мы болтали с ним на высокой кольцевой стене, меж тем как солнце на безоблачном небе опускалось в Эгейское море. С его заходом из галерной гавани в город проникало лёгкое дуновение воздуха. Тогда сладкое благоухание роз смешивалось с духом инжирных деревьев, и в морской бриз вплавлялась эссенция далёких лесных и травяных склонов. Но прежде всего изо рвов, на дне которых жёлтыми коврами цвела ромашка, поднимался густой, превосходный запах.
С ним взлетали последние, отяжелённые мёдом пчёлы и через пазы в стенах и бойницы зубцов устремлялись к ульям в маленьких садах. Их пьяное жужжание, когда мы стояли на бастионе Porta d’Amboise, так часто забавляло нас, что при расставании Деодат дал нам в дорогу кладь их воска — «чтобы вы не забывали золотые зуммеры острова роз». И действительно, когда мы зажигали свечи, от фитилей их начинал струиться нежный, сухой аромат пряностей и цветов, какие цветут в садах сарацинов.
Так мы осушали бокал за старых и далеких друзей и за страны этого мира. Ведь всех нас охватывает страх, когда веет дуновением смерти. Тогда мы едим и пьём в размышлении, как долго будет ещё для нас оставаться место за этим столом. Ибо Земля прекрасна.
Наряду с этим нас угнетала мысль, которая знакома всем, кто творит на поприще духа. Мы не один год провели за изучением растений и при этом не берегли ни масла, ни усилий. Также охотно мы отказались от доли отцовского наследства. Теперь нам в руки упали первые зрелые плоды. Потом здесь были письма, рукописи, тетради с записями научных наблюдений и гербарии, дневники военных лет и путевые заметки, но особенно материалы по языку, которые мы собрали из многих тысяч камешков и мозаика которых уже широко разрослась. Из этих манускриптов мы пока издали только немногое, ибо брат Ото считал, что музицировать перед глухими — пустое занятие. Мы жили во времена, когда автор приговорён к одиночеству. И тем не менее при таком положении вещей мы охотно увидели бы кое-что напечатанным — и не ради посмертной славы, которая относится к таким же формам иллюзии, как и мгновение, а потому что в изданном тексте заключается печать завершённости и неизменяемости, виду чего радуется и одинокий. Мы продвигаемся лучше, если наши дела в порядке.
Тревожась о наших листах, мы часто вспоминали ясное спокойствие Филлобиуса. Ведь мы жили в мире совсем по-другому. Нам казалось слишком тяжело расстаться с трудами, с которыми мы много работали и основательно срослись. Впрочем, для утешения у нас было зеркало Нигромонтана (- этот таинственный персонаж в произведениях автора противопоставлен мавританцам, тойсть нацистам. – germiones_muzh.), от вида которого мы, оказавшись в таком настроении, всегда просветлялись. Оно досталось мне по наследству от моего старого учителя и обладало тем свойством, что солнечные лучи в нём фокусировались до испепеляющего огня. Предметы, сжигаемые таким жаром, переходили в непреходящее тем способом, который, по мнению Нигромонтана, лучше всего сравним с чистым дистиллятом. Он выучился этому искусству в дальневосточных монастырях, где мёртвым сокровища их сжигаются для вечного сопровождения. Точно так же он полагал, что всё, что воспламенялось с помощью этого зеркала, сохранялось в незримом гораздо надёжнее, чем за бронированными дверями. Благодаря пламени, не дававшему ни дыма, ни низкой красноты, оно переводилось в царства, лежащие по ту сторону разрушения. Нигромонтан называл это безопасностью в ничто, и мы решили прибегнуть к ней, когда настанет час уничтожения.
Поэтому мы ценили зеркало как некий ключ, ведущий к высоким палатам, и в такие вечера осторожно открывали синий футляр, в котором лежало оно, чтобы порадоваться его мерцанию. Тогда в свете свечей сверкал его диск из светлого горного хрусталя, охваченный кольцом из электрона (- сплав золота и серебра. – germiones_muzh.). В этой оправе Нигромонтан выгравировал солнечными рунами изречение, достойное его смелости:
И если суждено Земле взорваться,
Мы в белый жар и пламя обратимся.
На обратной стороне буквами языка пали были очень мелко нацарапаны имена трёх царских вдов, которые при погребальной церемонии с пением взошли на костёр, после чего тот с помощью этого зеркала поджигался рукой брахмана.
Рядом с зеркалом лежала ещё маленькая лампа, тоже вырезанная из горного хрусталя и снабжённая знаком Весты (- древримская богиня очага, свящогня. – germiones_muzh.). Она предназначалась сохранять силу огня для часов афелия (- наибольшая удаленность от Солнца. Для Земли – в начале июля. – germiones_muzh.) или для тех мгновений, когда требовалась поспешность. Этой лампой, а не факелами, зажигался также костёр во время Олимпиады, когда Peregrinus Proteus, назвавший себя потом Фениксом, на виду у огромной толпы прыгнул в открытый огонь, чтобы соединиться с эфиром. Мир знает этого человека и его высокий поступок только благодаря лживо искажённому изображению Лукиана (- древримский сатирик. – germiones_muzh.).
В каждом хорошем оружии заложена волшебная сила; мы чувствуем себя чудесно укреплёнными уже от вида его. Это справедливо и для зеркала Нигромонтана; его блеск предсказывал нам, что мы погибнем не полностью, более того, что лучшее в нас недоступно грубому насилию. Так неприступно покоятся наши высокие силы, точно в орлиных замках из хрусталя.
Отец Лампрос, правда, улыбался по этому поводу и высказал мнение, что и для духа есть саркофаги. Час уничтожения, однако, должен стать часом жизни. Это мог говорить священник, который чувствовал себя заворожённым смертью, точно дальними водопадами, в лентах брызг которых встают солнечные арки. А мы были наполнены жизнью и чувствовали себя очень нуждающимися в знаках, которые может распознать и телесный глаз. Нам, смертным, единственный и незримый свет расцветает лишь в многообразии красок.

ЭРНСТ ЮНГЕР (1885 – 1998. герой Германии, 14 ран в ПМВ, мыслитель и боевой офицер, военный теоретик и мистик)

ПОХОЖДЕНИЯ КАЗАКА СТАНИЦЫ НИКУДЫШЕНСКОЙ УРЯДНИКА БУРАТИНСКАВА. - II серия

глава третья
вечером того-жа дня Буратинскав, лиса и кот дождавшись пока из ворот коттеджа выехал старенький «Форд» отца Мальвины, работавшего мастером в ночную смену на водозаборной станции, перелезли забор. Не успели ани сделать и нескальких шагов, как раздалось рычанье, и из-за кустов смородины вылетела мощная фигура ротвейлера.
- Выпущяй сучонку, живей-жа, - пластун наградил пинком замешкавшегося Базилевича вытряхнувшего из мешка пуделиху, - ну, теперя делов-та, супратив течной сучки никакой кабель не устаит. Вы тута стойтя, а я за нивестай вашей отправлюсь, гутарите вот то окно ее комната?
Ядва Буратинскав взломал дверь, при помащи пластита, позаимствованного на складе сотни как на яво дерявяную голову обрушился удар нунчаков. (- нейначе как эбонитовых. А то откудаб такой мощный еффект? - germiones_muzh.) И ежели не была б она кастей и мазгов, то разлетелася бы вдребезги.
- Ты чиво, девка остынь, - уварачиваясь от хрупкой девушки с нунчаками, увещевал казак, - мяня жаних твой прислал, Карабас, ты лучша вешички сваи собирай, дурищя, а то свае свадебное путешествие пропустишь в Дубаи.
Вместо етого, он сам пропустил удар, отправивший яво на пол.
- А ну, ляжи и не шавялись, мужик, пакель я в правленье пазваню, друзьяков из муниципальной казачьей дружины вызаву. Конкурс красоты я выиграла «Мисс Всевеликое Войско Донское». Вишь, - каратистка кивнула на стену, на большую фотографию, где она получала корону каралевы из рук войскавого атамана. - А Карабасу тваму мяня эмир Гамбургский для сваво гарема заказал. Он на мероприятье как почетный гость присутствовал. Сваталси апосля да я атказала. А Карабас девками нашими за границу торгуеть.
- Слыш, красавица, не звани Христа ради, не пазорь мяня, не мужик я, казак станицы Никудышеской Буратинскав, - взмалилси наш гярой.
- Брешешь пади. Ну-ка скажи как ваших станичников кличут?
- Дык куращупами.
- А атаманом хутора Вякинскаго в 1867 гаду хто был?
- Ета я крепка знаю, на истории войска Донского в учебке всех атаманов наизусть вызубрил. Вахмистрь с нас строга спрашивал. Молодшой урядник Василий Болдырев, во кто… Амманули мяня таки. А я слово свою крепка дяржу. Лучша, девка, давай братам сваим пластунам в сотню пазваню. Сполох абьявлю. Пра дела енти нехарошия паведаю.
«Новочяркасские биржевые ведомости» №2317 июль 189…
Зверское преступление. Нарядом полиции, прибывшему по вызову уборщицы, в стриптиз-харчевню «Три лошака» обнаружены тела иностранного негоцианта г-на Карабаса и купца первой гильдии г-на Базилевич, атакжа вдовы именитого гражданина г-жи Алисян. Все они были насажены неизвестными преступниками на биллиардные кии. Общественность города требует наказать убийц известного бизнесмена и мецената. Жандармский ротмистр фрёкен Бок заявил, учитывая неславянскую внешность жертв, о возможной причастности к расправе скинхедов из праворадикальной группировки Черная артель. Депутат Государевой Думы, председатель комиссии по борьбе с экстремизмом г-н Дуремар, член партии «Дегенеративная Россия» на пресс-конференции пообещал обеспокоенным гражданам о том, что дело находится под его особым контролем, тем более, что убитый является его лучшим другом. Сборная Империи по японским шашкам Го, почетным президентом которой был г-н Карабас…»


глава четвертая
- Кисюля, ну ты жа сама гутарила, што нос донцам ни помеха. Ну, Кисюля, - стоя на коленях перед Мальвиной ныл Буратинскав.
- Нос не помеха, а вот што коня нет ета дажа очинь памеха. А вот ежели бы у тябя два каня была б али три то и диривяная галава не помяшала, - отвечала яму девка.
- Кисюля, ну хош я тябе сонет прочту «К нябесной даме» графа Луиса де Гонгоры на старокаталанском?
- Ета ишо што за пурга такая? – ленива поинтересовалась та.
- Дык ясаул наш Сергей Карпов на политзанятиях заставляеть изучать древния языки -готский, провансальский, гэльский и другия по наработанным мятодикам лингвиста – мистика Бенедикта Калачевскова. Ен гутарит, што ежели постоянна изучать древния языки, то рана али поздна снизайдеть благодать и мы враз обрятем тайны знания казачьей гутарки.
- Не, будя бряхать, без каня разгавора нету …
Устроилси Буратинскав в свабоднае от службы время мясти тротуары. Денежка-та нужна на приобретенья транспартнаго средства. Мятеть, как вдруг патруль яво казачьий пад белыя ручки цапляют. И подхарунжий яму зачитывает:
- Сагласна приказу войскавого атамана Тортилы фон Ватер-Лаузена (- автар шутить на тему наказных – тойчть назначенных царем войсковых атаманов: фсе яны неместныя. Часто немцы. Ента правила была спроть нацианализьму казакаманскаго, кубыть. – germiones_muzh.), за любай труд сагласна обычаям предкав пойманаго за ентим преступлениям казака – в куль да в воду. По закону так сказать и без разгаворов. Давай ребяты.
И швырнули браты Буратинскава в самае глухое балото. Дык, а нос яму вострый тут и пригадилси. Продрал ен им значит мяшок и взобралси на кочку и слухает хтось пает как опере:
- Ах, как долог век черепаший,
Двести лет, как атаман я казачий.
Но люблю лишь нюхать цвяточки,
Сидя на чудеснай балотной кочке.
Нехароший мой зам Пеликанов,
Свирепай как мильон каннибалов.
Он придумал нехароший приказ.
Подписал я яво не отрывая от архидей сваих глаз.
Вы представьтя за любую работу,
Требуеть вязать казаков, в куль да в воду.
Ен галдит, лиш вайна да вайна,
Краважадный как цвяточная тля.
А я, как нибудь сил набярусь,
От гортензий сваих атарвусь.
И жестокий приказ отменю,
И нюхать цвяты казакам лишь прикажу.
О, вот ето я толькя люблю-у-у-у-у….


глава пятая
Песня все приближалась. И вскоре Буратинскав увидал лодочку, сделанную в виде цветка кувшинки. В лодочке сидела черепаха в стариной папахе времен Платова и распевала арии. Супротив нее сидела корова и играла на арфе.
Тута некатарые читатели могут возмутиться, ета што за чушь. Да рази карова могет играть на арфе? А я гутарю, успакойтесь, ета ана тяперь стала карова , а ране, када слядила за сабой, была очинь даже ничиво…

АНДРЕЙ ФИРЮЛИН (казак станицы Ярыженской Хопёрского округа. краевед, рабочий цементного завода)

(no subject)

императору Павлу I (правил 1796 - 1801) жена мелкого чиновника поднесла подушку с вышитой на ней овцой и стихами:
Верноподданных отцу
Подношу сию овцу,
Тех ради причин,
Чтобы дал мужу чин.

Заход был по адресу: запрессованный в детстве суровой мамкой Екатериной Великой, Павел ловил кайф от теперешнего всемогущества и лесть любил... - Тем не менее, император дал принципиальный ответ:
Я верноподданных отец! –
Но нету чина для овец.

НЕОБЫЧАЙНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ИГОРЯ И ТОТТИ (сказка из советского детства). - I серия из трех

он живет в Калининграде и учится в четвертом классе «Б». На вид это крепкий, худенький мальчик, синеглазый, с ершистым хохолком светлых волос.
Как и у каждого из вас, ребята, есть у него свой любимый предмет. Игорь увлекается географией. И хотя ее только начали изучать, он знает многое из того, что в классе еще не проходили.
Хорошо изучать географию, когда, кроме уроков, есть интересные рассказы папы о морях и океанах, о чужих портах. Папа у Игоря - капитан дальнего плавания. На большом рыболовном траулере «Светлогорск» он совершает рейсы к далеким берегам Канады и Африки.
Игорь может показать на карте Канаду. Вот ее берега, у которых калининградские рыбаки добывают на подводных отмелях красноперого окуня.
Океан там суров и изменчив. Это только на карте он ровный да голубой. А на самом деле - хмурый и неспокойный. Подуют ветры, поднимутся волны, иногда высотою с дом, в котором живет Игорь. Все потемнеет вокруг, загудит, заревет страшным гулом.
Тогда рыболовные траулеры смело поворачиваются лицом к опасности - носом на волну - и ведут тяжелую борьбу с грозными силами океана. Недаром за свои высокие мореходные качества и способность выдерживать натиск свирепых штормов эти маленькие корабли прозваны «наездниками бурь».
Знает Игорь, как найти на карте Африку. Это - жаркая страна, где никогда не бывает зимы. И океан у ее берегов спокойнее и теплее. В прогретых солнцем тропических водах обитают сардина, тунец и много других ценных пород рыб.
Люди в Африке черные-пречерные. Они стали такими, потому что там много солнца.
Когда папа был в африканском порту Такоради, он сфотографировался с группой ребятишек. Игорю очень нравится этот снимок. Папа сидит на берегу на опрокинутой днищем вверх лодке, а вокруг собрались мальчики, черные, как галчата, только глаза да зубы блестят, волосы у них курчавые и густые- Рядом с папой, держась за его руку, стоит в яркой рубашке мальчуган, сверстник Игоря. Он смеется, будто хочет сказать: «Иди сюда, в нашу веселую компанию!»
Из каждого рейса папа привозит Игорю какой-нибудь подарок: то ракушку (если поднести ее к уху, можно услышать шум волн), то нежно-розовую окаменевшую ветку кораллов, в отростках которой, как в гнездах, приютились малюсенькие раковинки, то высушенную, похожую на мочалку морскую звезду, то мохнатый, в красноватых ворсинках орех кокосовой пальмы.
Все подарки Игорь передал в школьный музей.
Но больше всего гордится Игорь настоящим биноклем и настоящим компасом. Биноклем он умеет пользоваться, а компасом еще нет. Он только запомнил, что темный конец дрожащей стрелки, если дать ей успокоиться, будет всегда обращен на север, а светлый - на юг.
Накануне своего нового рейса к берегам Африки папа подарил Игорю модель трехмачтового парусного корабля «Мечта».
Все в нем казалось правдоподобным: и мачты, и паруса, и снасти. Чьи-то искусные и терпеливые руки все предметы, которые находились на палубе, так тщательно сделали, будто они и впрямь предназначались для настоящей корабельной службы.
Сияли медью крохотные кнехты - тумбы, за которые на стоянках крепят канаты. От,электрической батарейки, спрятанной в корпус корабля, если нажать рычажок, вспыхивали ходовые огни, которые служат для предупреждения столкновений судов в ночное время: на передней мачте - белый, а с боков - цветные: на правом борту - зеленый, на левом - красный.
Штурвальное колесо на кормовом мостике вращалось и приводило в движение руль. Деревянные ведерки - ушаты величиной не больше колпачка от тюбика зубной пасты чинным рядком выстроились в гнездах стоек. На каждом ведерке было выведено по букве, которые вместе составляли название корабля: «М-е-ч-т-а».
В круглые окошечки-иллюминаторы хотелось заглянуть. Кому бы пришло в голову, что сделаны они из медных ботиночных пистонов, через которые продевают шнурки?
Со своим маленьким корабликом Игорь затевал бесконечные и полные удивительных приключений игры.
И то неожиданное происшествие; которое описано в этой книжке, произошло с Игорем во время придуманной им игры в «дальнее плавание».

Все было, как обычно. Игорь сидел на полу на вылинявшем цветном ковре в папиной капитанской фуражке и с биноклем на груди.
Придерживая рукой кораблик, он двигал его между узоров ковра, похожих на морские волны. Маленький компас лежал перед штурвальным колесом. Стрелка таинственно вздрагивала, ходила из стороны в сторону.
Вот одна голубая завитушка, увенчанная белым гребнем, коснулась игрушечного кораблика, и в тот же миг Игорь почувствовал, как приподняло и качнуло его. Над головой сильно зашумело.
Игорь глянул вверх и увидел над собой паруса. Они наполнились ветром и прозрачно светились на солнце. Кончики мачт раскачивались. Палуба заходила, заскрипела. Хлесткая волна ударила в борт. В лицо полетели соленые брызги…
Его корабль «Мечта» плыл уже не по ковру, а в открытом океане. Вокруг плескались веселые завитушки волн с белыми шипучими гребешками пены.
Оторопевший Игорь хотел было крикнуть «мама!», но подумал, что настоящие моряки в трудный момент так не малодушничают. Да и что бы сказал, услышав этот крик, Валерка, с которым Игорь вот уже четвертую зиму сидит бок о бок на одной парте? Он бы, конечно, сказал: «Эх ты, моряк!»
Нет, уж лучше испытать один из тех штормов, о которых рассказывал папа, чем такой позор!
Игорь встал к рулевому колесу и взглянул на компас. Светлая половинка стрелки показывала на юг. Он повернул штурвал и выравнял корабль в этом направлении. Хорошо бы попасть к берегам Африки, где плавает со своими товарищами папа. Но разве легко отыскать его в пустыне?
Океан!
Вот он какой… Вода и небо. И не сразу различишь, где кончается вода и начинается небо. Все слилось в одном ослепительно синем сиянии. Какой-то пароход вдали дымит трубой, он будто повис в воздухе. Солнца так много, что на все белое больно смотреть. Воздух плотен и горяч. От нагретого дерева палубы, пеньковых канатов пахнет смолой. Ветер срывает с гребней волн тысячи мелких брызг, и перед глазами то и дело вспыхивают и гаснут ярко-цветные радуги…
Крикнули чайки. Они летели рядом с кораблем, с наветренной стороны. Ударившись о борт, ветер ломался под углом, образуя восходящий поток. Чайки парили в нем, не двигая крыльями. Черными бусинками глаз они с любопытством посматривали на Игоря. Некоторые на лету забавно почесывали красной лапкой шейку.
«Чайки - друзья моряков», - вспомнил Игорь слова папы. (- но враги пловцов. Могут даж заклевать плывущего человека стаей: они морские вороны и питаются трупами. – germiones_muzh.)
И действительно с ними стало как-то веселее. Океан не казался таким пустынным.
- Кррр!.. Кррр!.. - кричали что-то на своем птичьем языке чайки.
Когда Игорь прислушался повнимательнее, то в их голосах услыхал: «Поможем этому храброму мальчику отыскать корабль его папы!»
Одна чайка подлетела совсем близко и крикнула: - Кррр! Не бойся, Игорь! Следи за нами. Куда полетим мы, туда и ты поворачивай руль.
На каждом корабле дальнего плавания есть помощники капитана - штурманы. Они определяют по приборам и картам точный и безопасный путь в море - прокладывают курс. Теперь таких надежных штурманов имел и капитан «Мечты». Крылатые помощники Игоря летели впереди и время от времени призывно кричали: «Сюда! Сюда!»
Игорь повеселел. Он уверенно поворачивал рулевое колесо. Корабль послушно менял направление. Стремительный и легкий, он и сам походил на чайку, скользящую в синем просторе на раскинутых парусах-крыльях.
Проходили мимо встречные корабли. Их великое множество на больших морских дорогах.
Вот пышный, белоснежный, как торт из сливочного крема, с двумя ягодками-трубами, проплыл пассажирский экспресс… Красавец! Целый плавучий город. На таких судах, совершающих дальние рейсы, есть все, чтобы путешествие сделать удобным и приятным, - тут и плавательные бассейны, и площадки для игр, рестораны и кинотеатры.
Рыболовные траулеры резко отличались от чистеньких рейсовых судов. От долгого пребывания в море их корпуса краснели пятнами сурика, проступившего сквозь съеденную солью морской воды облицовку.
На корме кораблей пестрели самыми разнообразными цветами и рисунками флаги. Каждый корабль нес флаг своей страны, своего государства. Каких только флагов не насмотрелся Игорь!
Вот - красный, с одной большой и четырьмя маленькими желтыми звездочками в левом верхнем углу - Великий Китай. А этот - золотисто-бело-зеленый с синим кружочком посредине - республика Индия. Голубой крест по красному полю - флаг смелых мореходов-норвежцев. Английский похож на синюю конфетную коробку, перевязанную вдоль и поперек и с угла на угол красной тесьмой. Японию, острова которой находятся на востоке, называют страной восходящего солнца. Это оно изображено на белом поле, красное, круглое, только что выкатившееся из-за горизонта…
Игорь заметил, что дымовые трубы кораблей окрашены в разный цвет и на них очень часто что-нибудь нарисовано: крылатый конь, пальма, зубчатые башенки старинной крепости, а то и просто большая латинская буква. Из рассказов папы Игорь помнил, что такими рисунками и буквами отмечают свои суда частные судовладельцы - торговые фирмы, пароходные компании. Много хозяев - много разных крикливых рисунков.
А на трубах советских кораблей один для всех рисунок - серп и молот золотистого цвета на алой ленте. Всем портам мира знакома эта эмблема. Она означает, что богатства нашей Родины принадлежат одному хозяину - трудовому народу, рабочим и крестьянам, которые давно прогнали капиталистов и взяли власть в свои руки.
Флаг Советского государства - великой морской державы, берега которой омывают двенадцать морей и три океана, - можно встретить повсюду: и в знойных тропиках, и в краю вечных льдов, и на больших морских дорогах, и далеко в стороне от них.
Над океаном пылало щедрое солнце. В полдень оно взошло в самый зенит - над головой. Тени стали так коротки, что свою Игорь почти не видел. Она лежала вокруг ног, прячась где-то под башмаками.
Неожиданно Игорь уловил запахи земли. В море они ощущаются так же остро, как в сырой день дым костра. Где-то поблизости находилась суша. Капитан «Мечты» не ошибся…
(- Игорб нехватает карты! Он незнает глубин и рискует кораблем. Чайки здесь помочь немогут… - germiones_muzh.)
Далеко в стороне, по левому борту, проступили неясные очертания какого-то острова. Высоченная гора, скорее похожая на сизую тучу, упиралась прямо в небо. За ее вершину зацепились и недвижно повисли пухлые облака. В бинокль хорошо просматривались нижние скаты горы, поросшие растительностью, курчавой и плотной, как шерсть тонкорунных овец.
Вот откуда ветер принес чуть слышный аромат нагретых солнцем трав, цветов, древесной смолы…
Но это еще не был берег Африки. Неутомимые чайки-штурманы летели вперед, все дальше и дальше к югу.
На своем пути корабль вспугивал летучих рыбок.
Их взлет напоминал старт самолетов. Разогнавшись в воде и чиркнув по ее поверхности хвостом, отчего оставался след, рыбки расправляли плавники, тонкие и прозрачные, как крылья стрекоз, и трепеща ими, взмывали в воздух. Иногда полет обрывался в самом начале. Неудачницу захлестывала волна. Но более ловкие делали над гребнями «горку» и летели дальше.
Наблюдая за летучими рыбками, Игорь заметил появившиеся над водой прозрачные розово-фиолетовые пузырьки. Казалось, с неба после дождя упала и раскололась на мелкие кусочки радуга. Это кочевали похожие на медуз моллюски «португальский кораблик». (- оченьядовитые. Автор ошибается: это не моллюски – а сифонфоры. – germiones_muzh.) Выставив на поверхность цветной гребешок-парус, они отдавались на волю течения и ветра.
Появились дельфины-«веселые ребята», как прозвали их советские рыбаки за озорную повадку пускаться наперегонки с кораблями. Огромное стадо! Весь океан зачернел от их блестящих спин. Опережая один другого, дельфины торопились к «Мечте», будто хотели сообщить Игорю какую-то приятную новость. Как они забавно кувыркались! Выныривали разом по несколько десятков и разом плюхались в воду. То и дело слышалось вокруг: «пых! пых! пых!» Это дельфины выбрасывали дыхательным клапаном отработанный воздух и мгновенно всасывали свежий. Настигнув корабль, дельфины стали резвиться рядом, в пенной струе, возле самого носа. Маленькие дельфинята спешили за своими мамашами.

Наступил вечер. А вместе с ним пришла и тишина. Ни малейшего дуновения ветерка. Паруса обвисли и больше не тянули корабль вперед. Чайки присели на воду. Им пришла пора отдохнуть. Тихим клекотом они сзывали друг друга.
С востока надвигались сумерки. Там сгущалась мягкая иссиня-серая мгла, и кинжальным лезвием поблескивала узкая полоска воды у горизонта. А на противоположном небосклоне опускалось в пучину океана растратившее дневной жар солнце, необыкновенно большое и сплюснутое у полюсов.
Вот исчезла половинка…
Вот остался только небольшой краешек.
По кораблю от больших нижних парусов легли синие тени, а самые верхние, маленькие паруса, еще пламенели в последних лучах заката.
Но и они погасли. И как бывает только в тропиках, надвинулась быстрая и густая ночь.
Капитан «Мечты» убрал паруса и стал на якорь. В тишине долго громыхала тяжелая якорная цепь. Свою стоянку Игорь обозначил белым огнем над носовой палубой, чтобы другие корабли могли его заметить, обойти и избежать столкновения.
Теперь, после утомительной вахты, можно было подумать и об отдыхе.
В жилом помещении Игорь нашел хлеб, консервы, пресную воду и с аппетитом покушал.
Спать он решил на открытом воздухе.
Растянувшись на раскладушке на кормовом мостике, Игорь смотрел в небо, любуясь звездами. Они кружились вокруг кончика мачт. Но это только так казалось. Звезды были неподвижны, а покачивались вместе с кораблем мачты.
Над Игорем сияли непривычные глазу созвездия и самое красивое из них - Южный Крест. И хотя Игорь никогда раньше не видел его, он мог бы сразу сказать, что это - именно Южный Крест, а не какое-нибудь другое созвездие: так четок был рисунок из четырех ярких звезд. Но даже не сам Крест, а две другие звезды над ним и такой же величины еще две внизу сверкали, как алмазы, брошенные на черный бархат.
Игорь стал искать Большую Медведицу, которую он привык видеть над крышей своего дома. Он обрадовался, когда среди других звезд распознал очертания знакомого созвездия, непонятно почему названного Медведицей и скорее напоминавшего ковш.
Но что случилось с ковшом?
Он скатился на самый край неба, торчал ручкой-вниз, купая ее в океане. Звезды северного неба отодвинулись назад, а навстречу встали другие, что светят над Южным полушарием земли… Вот как далеко уплыл на своей «Мечте» Игорь!
Вдруг за бортом кто-то захлюпал и тяжко запыхтел.
Игорь приподнялся на локте и насторожился.
Вот опять… Будто сразу сто мальчишек потянули губами чай из блюдечек.
Сколько ни старался Игорь, так ничего и не мог разглядеть. Только у борта корабля вспыхивали и гасли синие искорки да на большой глубине неясно светилось белое облако. Оно все время меняло формы, как рой пляшущей мошкары.
Убаюканный тихим покачиванием, Игорь заснул крепким сном.
Разбудил его громкий всплеск у самого борта. И первое, что увидел Игорь при свете наступившего утра, был хвост нырнувшего под корабль кита кашалота.
Так вот, оказывается, кто пыхтел и тяжко вздыхал вчера, разгуливал вокруг и охотился за косяками мелкой рыбешки…
Кашалот всплыл неподалеку с другой стороны корабля и выставил наружу черную спину.
Не спина, а целый остров! Вот он потянул шумно воду. И сразу над ним взметнулся парообразным облачком высокий фонтан, окрашенный в нежно-розовый цвет лучами встающего солнца.
Можно было без конца любоваться этим редким зрелищем.
Но Игоря ждали уже другие удивительные открытия и приключения.
Прежде всего он не обнаружил своих крылатых помощников-чаек. Напугал ли их кашалот или улетели они по другой причине, но только их нигде не было видно даже в бинокль.
Зато Игорь заприметил другое…
Кренясь на бок и зарываясь в волнах, к «Мечте» приближалась лодочка с острыми волнорезами по краям и низеньким широким парусом.
В лодочке сидел черный мальчик в яркой рубашке. Он держал весло.
Черный мальчик ловко подрулил к кораблю, опустил парус и, поднявшись в рост, приветливо замахал руками.
Игорь сразу же узнал его. Это был тот самый мальчик, который на фотографии стоял рядом с папой.
- Здравствуй! - обрадовался Игорь. - Скорее залезай сюда…
Он опустил за борт штормтрап - лестницу из толстых канатов с деревянными перекладинами.
Черный мальчик привязал к штормтрапу свою лодку и ловко поднялся на палубу.
Они стояли друг против друга - капитан «Мечты» и мальчик с лодки. Оба одинакового роста. Только один белый, а другой черный. Оба дружески улыбались, сияя глазами, один синими, как васильки, другой темными, как спелые вишни. У Игоря вихрился золотистый чубчик, а у сверстника черная голова курчавилась густыми мелкими колечками.
- Тебя как зовут?
Черный мальчик смущенно улыбнулся и ничего не ответил...

НИКОЛАЙ ЗАПРИВОДИН

(no subject)

СМОТРИ, БРАТЕ МОЙ, НЕ ОПУСКАЙ РУК, НО ВСТРЕПЕНИСЬ И СТОЙ ТВЕРДО. (Преподобный Никодим Святогорец)

у шамана три руки?

торг (у реки Анапки, на северовостоке Камчатки. Время происходящего определить затруднительно, но судя поредчайшим случаям применения персонажами железных орудий – оно отдаленное. – germiones_muzh.) начался на следующее утро без всякого определенного порядка. Старые знакомые менялись только друг с другом, не обращая внимания на приставания других. Иные, надев на руку свиток плохого ремня, ходили из стойбища в стойбище, не решаясь расстаться с своим товаром и не умея отыскать равноценного, но большая часть решалась на обмен быстро, руководствуясь внезапно вспыхнувшим желанием и не соразмеряя взаимной стоимости товаров.
Жители селения Паллан вышли на торг все вместе, одетые в панцири из толстых травяных циновок и неся свои товары на конце копья. Так повелевал им обычай, желавший сохранить в мирном процессе обмена формы прежней неумолимой вражды.
Люди Юит (- эскимосы. – germiones_muzh.) устроили торговую пляску совместно с двумя большими оленьими стойбищами; в пляске, кроме мужчин, участвовали и женщины. Она началась жертвоприношениями и особыми обрядами, знаменующими временный брак, и должна была продолжаться до полного истощения сих всех участников. Обмен товаров должен был состояться только наутро в виде взаимных даров, слепляющих новые узы брачного побратимства. <...>
Камак, богатый оленевод с севера, из племени северных Таньгов (чукчи. – germiones_muzh.) говоривших другим, более грубым наречием, сидел в глубине палатки на большой суме, наполненной рухлядью. Его безобразное лицо, с маленькими злыми глазами, большими оттопыренными ушами и белым шрамом поперек щеки, дышало свирепостью и действительно заслуживало имя Камака, то есть дьявола (- несовсем точно. «Камак» по-чукотски значит «смерть» или «жертвенное место». – germiones_muzh.), которое духи предков дали ему при рождении при посредстве установленных гадательных знаков. <...>
На другой стороне палатки сидел Ваттувий, шаман из многочисленной семьи Кымчанто, что означает «вышедшие из солнечного луча», которая насчитывала в своих недрах тридцать взрослых мужчин и больше сотни малолетних детей. Семья жила вместе, но ее бесчисленные олени были разбиты на четыре стада, которые то сходились, то расходились, соответственно изменению времен года. Ваттувий был младшим из шести сыновей престарелого Ваата, еще жившего в большом шатре на верховьях реки Омкуел, и семья посвятила его служению духам, чтобы упрочить своё благосостояние, покровительством высших сил. Ваттувию могло быть, около пятидесяти лет, но его небольшое сухощавое тело казалось как будто сплетенным из крепких оленьих жил в изобличало большую силу и необычайную ловкость, необходимую для подвигов волхвования, когда, тяжелая палатка иногда поднимается над головой слушателей, как легкий берестяный бурак, опрокинутый над муравейником. Он прясел на скрещенных ногах, которые упруго колебались, как перекрещенные тетивы деревянного капкана. Его длинная черная грива была связана на затылке пушистой полоской тюленьей шкуры, красиво, окрашенной в пунцовый цвет. В противоположность обычной моде мужчин, духи запретили ему стричь волосы и не позволили даже заплести их в косу, как это делала большая часть шаманов.
Сзади Ваттувия сидел его племянник, крепкий молодой атлет с безусым лицом и большими карими глазами. Имя его было Ваттан, ибо все потомки Ваата вставляли его имя в свое как основной корень. Отец послал его, чтобы блюсти за шаманом, который в порядке экстаза легко мог причинить повреждение себе или другим. Посещавшие его духи нередко обнаруживали проказливость и склонность к опасным шуткам, которые, без своевременного вмешательства шаманских прислужников, грозили окончиться очень, дурно. <...>
— A-а! — громко вздохнул Ваттувий, давая знак, что сейчас начнет петь. Хозяева и гости тотчас же притихли. Посещение Ваттувия считалось честью, и каждое желание его исполнялось во всех шатрах от подножий Палпала до верховьев реки Кончана (Камчатки. – germiones_muzh.)
Только Камак, прищурившись, посмотрел на гостя и не шевельнулся с места. Его презрение к южным оленным людям простиралось также и на их духов, и он упрямо не верил, чтобы вдохновение их стоило какого-нибудь внимания. <...>
Ваттувий пел высоким протяжным речитативом, останавливаясь по временам, чтобы перевести дух. Образы так и лезли ему в голову, отрывки прошлых видений смешивались с предвкушениями экстаза, и по временам он путался и не знал, что выбирать. Вдруг хитрая улыбка мелькнула на его лице. Он вспомнил бесчисленные проказы, которые духи проделывают над отуманенными людьми, подпавшими их власти. <...> (- гимн Ваттувия к маленьким красненьким мухоморчикам отсутствует в текстах, представленных в электронных библиотеках. - Я вставлю его, если буду выкладывать эту интересную и по-настоящему страшную повесть целиком. Считайте отрывок анонсом. – germiones_muzh.)
Ваттувий опять сделал передышку, на этот раз короткую, ибо внезапно он почувствовал нетерпение и потребность перейти от слов к делу. <...>
Слушателям стало страшно. Проказливые духи и их служители пользовались очень дурною славой. Хозяин шатра Елхут, низкий и приземистый человек, с раковинами в ушах, кожаной повязкой на лбу и маленькими раскосыми глазами, осторожно переглянулся с своим двоюродным братом Юлтом, который стоял у входа и бдительно следил за всем происходящим. Если слова Ваттувия обещали внезапное нападение со стороны людей или духов, нужно было держаться настороже. Около десятка детей и племянников, все дюжие парни, привычные к дракам, сидели и стояли в разных местах шатра, готовые по первому знаку Елхута схватиться за оружие и броситься вперед.
Подросток Чайвун, один из пастухов Камака, который должен был уйти вместе со стадом на ближайшее пастбище, но отстал от товарищей и под конец увязался за хозяином и теперь потихоньку встал с места, вышел за дверь, потом выбрался из лагеря вайкенцев и поспешно пошел вдогонку за своим стадом. Он боялся, чтобы проказливые духи не сыграли какой-нибудь злой шутки именно над ним, ибо они нападали охотнее всего на таких молодых и беззащитных парней. Они могли, например, превратить его в сурка за то, что он слишком крепко спал в снежные ночи вместе со своими оленями, или обкормить его волчеединой, чтобы внутренняя сторона его кожи обмохнатела, или сделать его ненавистным для молодых девушек. Пастух ускорил шаги и без оглядки убежал в стадо. <...>
Ваттан смирно сидел в стороне и наблюдал за дядей внимательно, но без особого интереса. Ему случилось видеть шамана в таких странных и разнообразных припадках вдохновения, что у него исчезло не только удивление, но и страх перед ними. К замысловатым подвигам Ваттувия он относился приблизительно как к хорошо знакомому, несколько надоевшему представлению и даже полуинстинктивно сомневался в их реальности, хотя факты ежедневно доказывали ему его неправоту, ибо Ваттувий вылечивал даже оленей и собак от самых разнообразных болезней, предсказывал степень обилия дичи и размножения домашних оленей, давал женщинам лекарства от бесплодия и девушкам приворотные корешки для привлечения молодых парней. <...>
Ваттувий вдруг поднялся на месте и открыл глаза.
— Пришли? — громко заговорил он. — Здравстуйте, здравствуйте! Ты иглокожий, ты сверло, ты ножовый черенок! — перечислял он странных духов давая им имена соответственно их внешнему сходству с реальными предметами.
— Что надо? — спросил он, как будто отвечая на вопрос. — Нож надо?
Он быстро поднес руку к поясу, но ножны были пусты, ибо Ваттан давно вытащил и припрятал у себя широкую полоску шиферного камня, которая служила шаману для обычного употребления. Не найдя ножа на обычном месте, шаман передернул плечами, выпрастал правую руку внутрь широкой меховой рубахи и тотчас же извлек ее вооруженною крепким осколком кости, сточенным с обеих сторон и острым, как шило. В борьбе с проказливым шаманом хуже всего было то, что он постоянно прятал на себе ножи в разных неизвестных местах.
«Под кожей!» — равнодушно подумал Ваттан, двадцать раз слышавший от дяди такое хвастливое утверждение. Он рассматривал это так, как будто шаманам было свойственно иметь под кожей особые карманы для мелких вещей и это самое естественное явление в мире...
— Кого? — опять спросил Ваттувий своего невидимого собеседника. — Этого? — он проворно подполз к своему ближайшему соседу, бесчувственному, окончательно побежденному одурением, повернул его спиною вверх и стал примеривать самый предательский удар. Ваттан быстро поймал и стиснул вооруженную руку шамана. Лицо Ваттувия сморщилось от боли, он всхлипнул, как ребенок, рука его бессильно разжалась, и костяной нож упал на неподвижное тело спящего. Ваттан хотел подобрать нож, но Ваттувий оказался проворнее, — он подхватил нож левой рукой и ударил наотмашь племянника, извиваясь, как раненая кошка, и усиливаясь вырвать свою онемевшую кисть из могучей руки молодого силача. Ваттан так же быстро бросился вперед, нож проколол меховую рубашку и, скользнув вдоль спины, оцарапал кожу. Ваттан поймал другую руку шамана и окончательно отнял нож, потом оттащил его на прежнее место.
— Где еще ножи? — сказал он ему решительно, но без злости. В обычнее трезвое время они жили с Ваттувием очень дружно, несмотря на разницу возрастов, ибо шаман относился с уважением к несокрушимой силе племянника и его равнодушному спокойствию перед самыми необычайными выходками духов.
— Отдай ножи,— твердо повторил Ваттан. Он хорошо знал, что Ваттувий имеет при себе еще оружие.
Побежденный шаман опять втянул руку внутрь рубахи и вытащил кусок твердого китового уса, сточенного с боков двумя острыми лезвиями.
— Еще,— настаивал Ваттан, — еще есть.
Шаман достал еще нож из черного обсидиана, гораздо тоньше и острее, чем все предыдущие.
— Еще один! — повторил Ваттан. Он знал наперечет все оружие дяди, и ему не хватало самого опасного из ножей, священного шаманского кинжала, выточенного из зеленого нефрита, с ложбинкой, на лезвии, в которой запеклась человеческая кровь.
Этим кинжалом Ваттувий распарывал живот своим пациентам, чтобы рассмотреть знаки вредных чар на пораженных внутренностях; он имел собственную жизнь, мог превращаться в духа, обладал самостоятельной силой исцеления, но одной царапиной убивал врага.
— Отдай кинжал! — неотступно повторял Ваттан.
Ваттувий по-прежнему передернул плечами и неожиданно, сбросив с себя верхнюю одежду, засунул руку под рубаху племянника и принялся щекотать его голую грудь.
Лицо его светилось ясной и лукавой усмешкой. Нападение било так проворно и неожиданно, что Ваттан, смертельно боявшийся щекотки, отшатнулся и разронял все ножи. Быстрее молнии Ваттувий подхватил свое оружие и, нырнув головой в сброшенную рубаху, выскочил на середину шатра.
— Вот ловите! — кричал он с бешеным весельем, подбрасывая вверх один за другим свои ножи, которые взлетали до дымового отверстия и как будто сами возвращались к его не знающим промаха рукам. Зеленый кинжал, выделявшийся ярко среди других ножей своей величиной и видом, однажды даже вылетел наружу, благополучно проскользнув сквозь частый переплет сходящихся жердей шатра, и тотчас же вернулся назад к своему владельцу, как сокол, улетавший в вышину за пернатой добычей.
— Живой, живой! — боязливо шептали зрители, прижавшись к стенам.
Даже вайкенцы были увлечены суеверным страхом оленеводов и забыли о своем недоверии к духам чужого племени. Только упрямый Камак неподвижно сидел на своем месте и с ненавистью смотрел на упражнения шамана. Он смешивал в своей вражде всех людей, живших к югу от его родной реки на полуночном море, и называл их потомками собак, хотя бы они били такие же извечные оленеводы, как и его ближайшие соседи. Но этому непостижимо ловкому человеку, охваченному буйным весельем, он завидовал с яростью и чувством бессильного недоумения. Так могла бы завидовать неуклюжая росомаха быстрому степному орлу, который так легко носится над ровной тундрой, отыскивая добычу, а осенью беспечно улетает на теплый юг, покидая пеших обитателей тундры на шестимесячный голод, стужу и мрак.
— Ловите, ловите! — кричал Ваттувий, подбрасывая свои ножи все быстрее и быстрее.
Теперь казалось, что в воздухе летает по крайней мере двадцать ножей и две неутомимых руки по-прежнему успевают подхватывать их быстрым ритмическим движением.
— Вот! — Ваттувий внезапно протянул обе руки над головою. Ножи куда-то исчезли.
— Теперь ищите, — задорно предложил Ваттувий, быстро снимая одежду. — Найдете, себе возьмете!
После некоторого колебания хозяин шатра Елхут принялся обыскивать одежды шамана. Он был самый богатый торговец на обоих морях, но зеленый кинжал Ваттувия соблазнил его, и он был не прочь приобрести его в собственность.
Но в одежде не было ни одной лишней складки, чтобы спрятать такое множество ножей.
— Теперь на мне ищите, — предложил шаман, насмешливо поглядывая на Елхута и поворачиваясь перед ним, чтобы облегчить обзор. Но даже беглого взгляда было достаточно, чтобы определить с уверенностью, что на этой обнаженной фигуре нет ни одного лишнего предмета.
— Не нашли?.. Вот!.. — Шаман проворно надел платье и вытянул руки вверх. Ножи опять выскочили из его рук, или из рукавов, и помчались вверх один за другим.
Камак продолжал сидеть на месте. Чтобы выразить свое презрение к упражнениям Ваттувия, он даже закрыл глаза, как будто задремал. Ваттувий поглядел на него с той же лукавой улыбкой и подбросил кинжал в несколько наклонном направлении; возвращаясь обратно, кинжал опустился на голову Камака и крепко кокнул его по темени концом рукоятки, потом отскочил в сторону и исчез в широком рукаве шамана. Камак с криком вскочил с места. <...>
Он выхватил длинное копье с роговым наконечником, заткнутое за переплет жердей, и изо всей силы ткнул им шамана в грудь. Ваттувий быстро отскочил в сторону, копье, не встретив сопротивления, прошло далеко вперед, прямо под руку Ваттана, который недолго думая поймал конец, с силой дернул к себе, чтобы вырвать из рук Камака, и, даже не оборачивая копья, ударил противника в грудь, тупым концам древка с такой силой, что Камак отлетел на несколько шагов и сбил с ног Елхута, стоявшего сзади.
Торговцы мгновенно рассвирепели.
— Драться, драться! — кричали они. — На святом месте?
И, расхватав копья из-за перекладины шатра, бросились на обоих зачинщиков, как злая и хорошо выдрессированная собачья свора.
Оленным людям пришлось бы плохо, ибо Ваттан так и не успел повернуть копья и сжимал его в руках, как палку. Но безумный Ваттувий нашелся.
— Авви! Авви! Хак! хак! хак! — неистово завопил он, производя языком характерное щелканье, которое считается голосом Святого Рака.
Его подвижное лицо изменилось и сделалось тоньше и длиннее, глаза выпятились из орбит, длинные руки вытянулись вперед, как клешни, сдвигая и раздвигая пальцы. Он упал на землю и полз на противников, поджимая нижнюю часть тела, как ползущий рак поджимает шейку, потом принимался пятиться обратно, действительно напоминая рака, наполовину принявшего человеческую форму, но сохранившего еще все прежние привычки. Вайкенцы и даже сам Камак невольно отступили. Авви был слишком близко, чтобы затевать запрещенную им битву.
Ваттан схватил Ваттувия в охапку и торопливо выскочил из шатра.
— Домой пойдем! — говорил он шаману, лежавшему на его руках смирно, как ребенок. — Будет тебе дурить!..

ВЛАДИМИР ТАН-БОГОРАЗ «ВОСЕМЬ ПЛЕМЕН»